Любимый враг
Шрифт:
– Вы живете где-нибудь поблизости, леди Перивейл? – спросил он после обмена приветствиями.
– Да, мы, мисс Родни и я, остановились неподалеку отсюда, у Раннимейд Грейндж. Надеюсь, вы не станете смеяться над тем, как мы гребем? Для нас лодка просто плавучая беседка. Мы тихонько ползаем вниз и вверх по реке около часа, затем заходим в бухточку и разговариваем, работаем и читаем, а в пять часов вечера приходит кто-нибудь из слуг, разжигает костер на берегу и готовит нам чай.
– Ты должна как-нибудь пригласить его на наше цыганское чаепитие, Грейс, – предложила Сью.
– С удовольствием. Приплывайте сегодня же. Мы будем в небольшом притоке, в первом же после Раннимейд Грейндж. Вы узнаете наш дом
– Я приеду и помогу вашему слуге вскипятить чай. Он сиял от радости, так как встретил, подплывая к лодке, ее радостный взгляд, и сердце у него встрепенулось от счастья. Вмиг улетучилась вся его обычная сдержанность. Если она его любит, тогда все замечательно, и никакие преграды не имеют значения. Ему дела нет до того, как отнесется к его любви общество, поверит ли в ее искренность или станет осуждать. Он боялся лишь одного: чтобы она в нем не усомнилась, не истолковала бы превратно его намерения, не причислила бы к охотникам за богатой добычей.
– А вы тоже остановились где-нибудь поблизости? – спросила Сьюзен.
– Я приезжаю сюда на день-другой в неделю. Здесь есть коттедж в Стайнсе, где хозяйкой одна приятная старая дева. В комнатах у нее образцовый порядок и чистота, и она неплохо умеет приготовить баранью котлету. Я держу там пачки-две бумаги в садовой беседке и иногда отправляюсь туда работать. Сад спускается к реке. Рядом с беседкой заросли дикого винограда, и я делю этот укромный уголок с гусеницами. Из него видна река, лодки, я вижу их из-за своей лиственной ширмы, а меня не видит никто. Это самое тишайшее место из всех, что я знаю поблизости от Лондона. Участники гонок редко спускаются ниже Мейденхеда.
Все время после чая и до заката солнца он провел с Грейс и ее приятельницей в летней расслабляющей праздности, а пудель, недовольный тем, что сегодня хозяйка уделяет ему меньше внимания, чем обычно, рыскал взад-вперед по берегу, рыл лапами землю, притворяясь, что охотится за водяными крысами, но явно скучал. Из троих присутствовавших здесь друзей двое не замечали бега времени и очень удивились, когда солнечный шар канул в розовую воду западной излучины и сгущающиеся тени окутали зубчатые стены королевского замка-крепости, вырисовывавшегося на фоне вечернего неба.
– Какими уже короткими становятся дни, – простодушно заметила Грейс. Им двоим, не встречавшимся целый год, так о многом надо было поговорить. Обо всех книгах, что они за это время прочитали, о пьесах, которые видели, о музыке, которую слушали, – все было предметом обсуждения. А кроме того, было так упоительно наслаждаться радостью безоговорочной дружбы. Они были очарованы настоящей минутой и сладко грезили о будущем, уверенные, что теперь ничто на свете не сможет поколебать их веру друг в друга.
– Дни сейчас уменьшаются на куриный шажок, – сказала Сью, оторвав взгляд от чайной скатерти, которую она украшала замысловатым узором, вышивая шелком и золотой нитью и над которой трудилась последние десять лет.
Эта вышивка была известна под названием «рукоделие Сью». Она всюду возила ее с собой, и все выражали ей и свои критические замечания и восхищение, но все понимали, что работа эта будет длиться вечно.
– Да, дни, конечно, становятся короче, – повторила Сью, – но так и должно быть, иначе никогда не наступят длинные зимние вечера, но, по-моему, еще нет никакой разницы со вчерашним днем, солнце опять закатилось в восемь часов.
– Восемь часов! Глупости, Сью! – воскликнула леди Перивейл, роняя томик стихов «Кольцо и книга», [26] с которым не расставалась все послеполуденное время.
– А так как в восемь нам полагается обедать, то пора, наверное, отправляться домой и облачаться в вечерние платья, – продолжала упрямая
Значит, есть такое счастье на свете, такое блаженство, что заставляет забывать о времени, когда ты больше ни о чем другом не в состоянии думать, и лицо Грейс залилось ярким румянцем. Ей даже стало стыдно, что она так счастлива. У нижних ступенек лестницы, поднимавшейся в сад, у которых была пришвартована его лодка, мистер Холдейн пожелал им спокойной ночи. Было бы так естественно пригласить его обедать, так легко удержать до полуночи и продлить очарование этих первых счастливых часов. Но Грейс проявила сдержанность. Ведь они еще были не влюбленные, а только друзья. Ей хотелось вполне исчерпать состояние сладкой неопределенности, утонченное ожидание на пороге Рая. А кроме того, может быть, Сью устала от его присутствия. Ей никогда особенно не нравилось мужское общество, тем более, что после обеда она любила положить ноги на стул и выкурить папироску.
26
Поэма Р. Браунинга, имевшая большой успех и утвердившая его блестящую литературную репутацию.
– В обществе мужчин я никогда не курю, – сказала она как-то Грейс, – они полагают, что мы курим с единственной целью; позабавить их или шокировать.
ГЛАВА 10
Во время свидания Артур Холдейн рассказал, почему не уехал из Лондона, как предполагал сделать раньше и о чем говорил Грейс в Риджентс-парке. Дело, которое должно было потребовать его отъезда из Англии, осложнилось непредвиденными обстоятельствами, и он задержался на неопределенное время. Он не рассказал ей, что предполагавшееся путешествие было задумано исключительно в ее интересах, что он собирался поехать в Америку на поиски полковника Рэннока. Холдейн был одержим мыслью, что именно этот человек, с которым связывали имя леди Перивейл, и должен очистить его от всяческих слухов, развеять эти домыслы, которые уронили леди Перивейл во мнении ее маленького мирка. Он знал, каким образом достигнуть желаемого, и его первым побуждением было найти человека, знакомство с которым причинило ей столько неприятностей.
Через два дня после того, как солнечным вечером он расстался с леди Перивейл, обменявшись с ней крепким рукопожатием в знак неизменной верности, хотя об этом не было сказано ни слова, мистер Холдейн навестил Джона Фонса в его квартире на Эссекс-стрит. Но сначала он написал, что просит о встрече в связи с делом леди Перивейл, и Фонс ответил, что ждет его на следующее утро у себя в десять – ранний час: свидетельство того, что у этого человека каждая минута на счету.
Холдейн нашел дом – один из самых старых на старинной улице, рядом с помещением, принадлежащим преуспевающей юридической фирме, хотя само здание имело вид скромный и даже неказистый. На звонок выбежала быстроногая служанка, аккуратно одетая и румяная. Ее акцент указывал на то, что она из ирландского города Лимерик, а не из лондонских трущоб, что для слуха Холдейна было приятнее.
На вопрос, здесь ли живет мистер Фонс, она ответила тоже вопросительно:
– Мистер, как зовут?
– Мистер Фонс.
– Да, он здесь проживает. Что-нибудь передать?
– Он дома?
– Не знаю. Пойду посмотрю. Как зовут?
Молниеносным взглядом оценив белоснежную манишку, темные в полоску брюки с безупречно прямой элегантной стрелкой, так же безупречно вычищенные сапоги и Муаровый блеск шелкового воротника и обшлагов, она убедилась в респектабельности посетителя. И когда этот хорошо одетый и ухоженный джентльмен, который был, однако, одет гораздо скромнее, чем модные франты, вынул чистейшую визитную карточку из плоской серебряной коробочки, она выхватила ее из его руки и бросилась вверх по лестнице.