Любимов
Шрифт:
– В-третьих!
– уже вслух подсказывал Леонид Иванович, горя нетерпением выразить свою идею.
– В-третьих,- подхватил американец заплетавшимся языком,- никто не сможет, в-третьих, продать родину и купить свободу ни за какие миллионы...
– А в-четвертых,- выпалил Леня, поднявшись во весь рост,- мы вот что сделаем, в-четвертых, с накопленными деньгами!..
И он повел небрежно кистью царской руки, предлагая Гарри Джексону оглядеться вокруг себя.
– ...накопленными деньгами!
– договорил тот, повертел очумелой башкой и слабо ахнул...*
* Ахнул за драпировкой и сыщик Виталий Кочетов,
Всё помещение штаба было оклеено денежными купюрами сторублевой величины. Издали получались веселенькие обои, выдержанные в приятном пятнистом колорите. Но присмотревшись, вы начинали постигать, что каждое пятнышко в этой коллекции стоит ровно сотню одной бумажкой. Лишь в области печки, за нехваткой казначейских билетов одинакового достоинства, цена снижалась и глянцевые, словно только что выигранные четвертные перемежались потертыми трешницами и залапанными пятерками. Общая сумма оклейки была громадна, и прибыль непре-рывно росла, потому что процесс постепенного перехода на безвалютные рельсы еще не завершился.
– Не вздумайте отковыривать, приклеено капитально,- предостерег Леонид Иванович заморского гостя, который при виде сокровищ норовил на стенку полезть.
Затем посрамленному Гарри Джексону вежливо дали понять, что визит окончен и он без помех и проволочек может чапать в свою Америку, навсегда зарекшись выведывать чужие тайны.
– Передайте от меня привет миролюбивым народам Западного полушария и скажите, что в случае чего мы их поддержим!
– добавил на прощанье Леня Тихомиров и велел Савелию Кузьмичу, выпроводив иностранца, крикнуть на заднем дворе, что прием очередных посетителей переносится на четверг.
После дискуссии ему хотелось побыть в тишине со своими мыслями, которые, как муравьи в растревоженном муравейнике, роились в его мозгу и поспешно возводили многоярусные построй-ки. То ему представлялось, как правительства крупнейших держав складывают оружие, открыва-ют границы и благодарные народы, сами, без принуждения, падают в его объятья. То Леня мечтал и мучился, какое новое имя подарить Любимову, когда тот будет объявлен столицей Земного Шара, и колебался в выборе межу "Городом Солнца" и "Тихомиргородом". Но тут же ему вспомнилось, что волевая энергия пока что по дальности действия не превышает тридцати километров, и проблема универсального электромагнитного усилителя вновь и вновь вставала перед его пытливым умом.
Как бы добиться такой энергичной мощности волевого попадания,размышлял Леонид Иванович, кусая губы,- чтобы прямо отсюда, сидя за пультом, сдвинуть все человечество с мертвой точки, а потом постепенно заняться покорением Антарктиды, промышленной обработкой иных планет?!. Человечество ему рисовалось в виде гиганта, с цветущим торсом борца, на котором изваяна гордая, вполоборота, голова мыслителя,- не его ли, Тихомирова, министерская голова?
– и он был раздосадован, когда, поворотив подбородок, нашел подле себя немощную старуху со знакомой бородавкой на сплющенном первобытном личике.
– Ленюшка!
– вздохнула она. И заморгала, зашамкала в радостном испуге: - Ленюшка, я творожку со сметанкой принесла. Изголодался небось... Вот ты какой прозрачный, худущий... почернел весь...
У нее не хватало духу его обнять, и она только бегала по нему умильным, прытким взором, как будто торопливо ощупывала эту
– Сама прорвалась, по задней лестнице...- ворчал Савелий Кузьмич виноватым тоном.- У меня, говорит, передача для родного сына. Передача! Что здесь, каземат, что ли - передачу носить. Ох, уж эти матери!..
Ох, уж эти матери, вечно у них на уме одна идея: как бы покормить да попотчевать родимое детище! А детище, может быть, за это время министром сделалось, властелином вселенной?! Что ей до того? Приползет в рваных калошах в царские-то хоромы и подаст узелок с нищенским гостинцем, точно ты не царь, не великий мыслитель, а всеми затравленный, бесприютный звереныш...
– Располагайтесь, мамаша. Какая у вас имеется нужда-потребность?
Леня подвинул старухе роскошное барское кресло, куда обычно усаживал оторопевших просителей. Но толку добиться не смог, сколько ни выпытывал. Все у нее пустяки на языке вертелись, домашние подробности: творожок со сметанкой поешь, рукомойник в сенях опять отлетел, а приколотить некому. Неужто она не слыхала от добрых людей, какую роль он играет в современной политике? Значит, кое-что слышала и разумела по-своему, раз невзначай обмолви-лась на сыновние расспросы:
– А монастырь ты, Ленюшка, куда нарушаешь? Не тобою ставлено - не тебе бы ломать...
Он даже засмеялся:
– Ваш единственный сын, мамаша, скоро начнет светилами управлять, а вы про Бога вспомнили. Мне в вашем лице сталкиваться с этими баснями - смешно и обидно. Вы же для меня все-таки не посторонний человек, а родная мать, и должны помнить об этом, уважать мое высокое служебное положение и тоже понемногу расти и тянуться к свету.
Ее глаза-паучата мигом попрятались в темное сплетение морщинок и бородавок. Жалкая сидела, дряхлая, и, не зная, что возразить, вздыхала, покуда Леня объяснял ей популярно устрой-ство небесных тел, говорил про гром и про молнию, которую дикие предки приписали Илье-пророку, тогда как на самом деле это гремит в тучах обыкновенное электричество*.
* Что ты делаешь?
– сверкнул у него в уме трепетный, точно зарница, и такой же отдаленный вопрос. Сверкнул и погас. Леонид Иванович прошелся по вечереющему кабинету, собираясь с мыслями.- Нет!
– подумал он так решительно, как если бы с кем-то спорил.
– Прочь сомнения! Я не могу, не имею права, спасая человечество, исправляя его искривленную психику, оставить без внимания мою одинокую мать, попавшую в тиски суеверий. Нелегко нам, конечно. Трудно, товарищ. Но уж крушить - так крушить! спасать - так спасать!
– Пойми: Бога - нет!
– прошептал он мысленно, стараясь, однако, смягчить остроту удара плавной, неслышной подачей магнетического внушения. Не приказ он ей диктовал, не грозный декрет вдалбливал в засоренное сознание, а лишь незаметно повеял легким, как летний воздух, внятным любому ребенку пониманием истины...
Старуха взмокла. Она скинула платок с головы и утерла испарину.
– Нет-нет, не вздумай плакать! Не терзай свое слабое сердце!
– обдувал ее Леня беззвучным; обезболивающим шепотом.- Тебе хорошо. Ты испытываешь сладкую, незнакомую легкость. Ты свободна от темных страхов, которыми тебя оплетали с детства, бедная мамочка. Не бойся, ничего не бойся: Бога - нет! И ты сама, сама, своими старческими устами вымолвишь сейчас эту благодатную, освобождающую весть: Бога - нет!