Любимчик Эпохи
Шрифт:
— Зрачки расширены, реакции на свет нет. Отек мозга, — подхватил анестизиолог. — Умер ваш бомж.
Потолочный Саня спустился на свое холодное, блеклое тело с разверстой грудью и присел у изголовья. Зара притулилась рядом.
— Везет тебе, — сказала она. — Раз, и умер. А мне еще неизвестно, сколько прозябать в этой больнице.
— Просто выдерни из розетки свой насос, — посоветовал Саня, как вдруг понял, что находится совсем не в операционной, а где-то в огромной трубе, набитой незнакомыми душами.
—
— А ты готов? — слабо спросил Илья.
— Три дня назад оперировали мужика с такой же патологией. Сделали соответствующие выводы, учли ошибки. Сегодня все будет хорошо, клянусь.
— Родь, а смерть похожа на восточную девушку с огромными глазами? — Илья попытался приподняться на локте.
— Понятия не имею. А что?
— Ну разве ты не видел ее в лицо? У тебя под скальпелем умирают люди.
— Смерть, Илья, это остановка сердца, дыхания, полное прекращение циркуляции крови. Она не имеет облика, сколько бы человечество ни рассуждало на эту тему.
— А мою смерть зовут Зара. И она целует меня ледяными губами каждую ночь.
— Чо за хрень. Зара лежит в соседней палате. И она еще жива. Ну, условно жива. Просто ты услышал из коридора разговоры о ней, и тебе приснилось черт-те что. С твоей чувствительностью это неудивительно.
— А что с мужиком, которого ты оперировал?
— Он умер.
— Бедняга…
— Ты знаешь, как выяснилось, не бедняга. У него какая-то квартирка осталась. Так сразу нашлись коллеги по работе, прибежали в клинику за справкой, начали утверждать, что он древних кровей, что они похоронят его в центре города… И вообще у них блат в кладбищенском бизнесе… Предлагали мне сделку в обмен на бумагу, что на момент поступления в больницу родственников у него не было.
— Ты согласился? Хочу быть похороненным внутри Садового кольца.
— Договорились, когда ты очнешься после операции, я первым делом дам тебе их телефоны. А сейчас за тобой придут медбратья и повезут ко мне в оперблок.
Илюша прикрыл глаза и вновь увидел женское лицо нереальной красоты. Огромные ресницы, крупный с горбинкой нос, холодная кожа с пульсирующим червяком височной вены. Оно наклонилось и припало к его губам.
— Зара? — спросил Илюша.
— Наконец ты запомнил, как меня зовут, — улыбнулась она.
— Чего ты от меня хочешь?
— Того же, что и все женщины на земле.
— Обещаю, если я выживу, мы займемся с тобой африканским сексом.
— Не займемся…
— Мне конец?
— Нет, — она очертила тонким пальцем контуры его шеи и плеча, — это мне — конец.
Глава 24. Фаина
— Блестящая была операция на сердце Шалушика! — причмокнула Эпоха. — Уложились в девять минут пятьдесят секунд, помнишь?
— Помню ли я? Шутишь? Да это была операция всей моей жизни!
Я выключил
— Совсем охренели, хирурги. Мало того что использовали меня как подопытного кролика, так хоть бы зашили, так и лежал в гробу с разрезанной грудью, прикрытый тряпкой, — пробубнил он.
— Паша прихватил тебя крест-накрест, не ври, — отрезал я. — Какой смысл возиться с трупами, живых нужно было шить.
— Эх, Саня! — задиристая Эпоха подливала масла в огонь. — Главное, Илюшу спасли!
— Ненавижу вашего Илюшу, — зудел осветитель, — что вы так трясетесь над ним? Уже сами все подохли, а он вон, живехонький. Зара, красавица, убивалась… Кстати, что с ней? — обратился он к Эпохе.
— Зара? Которая не дождалась донорского сердца? — Я оторопел. — Как она связана с моим братом?
— Зарка? — переспросила Эпоха. — Так она захоронена в своем селе, под Грозным. Отец увез ее из больницы личным самолетом. Помнишь, Старшуля, нахаркал еще тебе в лицо, когда она умерла.
— Лучше бы не помнить…
Я мысленно вернулся в день Зариной смерти. Багровый отец, мешая русские слова с чеченскими, вцепился в мой халат и плюнул в рожу. Слюна попала на подбородок — он был ниже меня ростом — и противно шмякнулась на грудь. «Я не Господь Бог, — пытался оправдаться я. — Сердца не нашлось. Ваша дочь была обречена». Он кричал, что озолотил меня, я говорил, что верну ему деньги. Он орал: «Верни дочь, урод!» Я что-то лепетал в ответ. Помню, когда только ее привезли, отец серьезно спросил:
— А среди живых есть человек с такими же показателями крови?
— Вы что, готовы его убить? — пошутил я.
— Готов, — он не улыбнулся.
У меня пробежали мурашки по шее. Отец был бородатым, коренастым мужиком со сбитыми костяшками на кулаках. На указательном пальце правой руки желтым пятном выделялась старая мозоль. «Стрелок, — подумал я, — наверняка в прошлом боевик».
Скрипучая болтовня Эпохи вернула меня в нашу надкладбищенскую реальность.
— Но Зарке разрешили покинуть свое захоронение, — продолжила бабка. — Она свободна, как и я. Гуляет где хочет.
— Кто разрешил? — спросил Саня.
— Кто-кто, Всевышний. По-нашему Иисус, по-ихнему Аллах. Ну, не собственной персоной, конечно. Через представителей.
— Так зови ее к нам, потрындим, — предложил я.
— На фиг мы ей сперлись? — хохотнула Эпоха. — Она с тех пор торчит возле Илюшиной картины, как ее, королевны в перьях.
— Царевны-Лебеди?
— Точно, возле нее. Торчит, а когда Илюша к этой Царевне подходит, она его целует. Така любовь, — заключила Эпоха.