Любимая
Шрифт:
– Слейд! Спускайся! Берр! Мерфи! Тащите сюда свои задницы. Он у нас в руках! – завопил он. Ответом ему была тишина.
Затем раздался крик орла, кружившего в вышине.
– Мерфи! Слейд!
Роудон наблюдал за тем, как меняется лицо Кинкейда. Краснота, вызванная бешенством, и победное выражение исчезли, рыхлые щеки побелели. Кинкейд тупо таращился на склон каньона, затем его недоверчивый взгляд переместился на вход в каньон. Не заметив ни малейшего движения, не увидев ни одного живого существа, он посерел и затрясся. На этот раз от страха. Его охватила животная ярость – ярость загнанного животного, стремящегося выжить, вынужденного убивать, сметать со своего пути
– Мерфи! Слейд! Берр! – в отчаянии заорал он и посмотрел на Коула Роудона. В черной глубине его глаз горела ненависть. – Ах ты, чертов сукин сын, – прорычал он. – Что ты сделал с ними?
– Совсем не то, что я собираюсь сделать с тобой, Кинкейд. – Холодный взгляд охотника вызвал у Кинкейда новый приступ страха.
– Уикс! Давай! – приказал он и схватился за оружие.
Но Коул Роудон оказался быстрее. В мгновение ока в его руках появилось по пистолету, он выстрелил, причем в разных направлениях. Одна пуля пронзила сердце Кинкейда, другая разнесла голову Эда Уикса. Грохот выстрелов эхом пролетел по каньону, и наступила гнетущая тишина, которую разорвал душераздирающий женский вопль.
Продолжая вопить во всю силу своих легких, Гарнет, грязная, в одной рубашке, рухнула на колени возле тела Кинкейда. Когда Роудон приблизился к ней, ее охватил ужас. Она замолчала и в страхе уставилась на него. Но он прошел мимо нее в хижину. Ему хватило всего секунды, чтобы понять: Уикс мертв. Коул покинул хижину. Женщина припала к окровавленному телу Кинкейда и негромко плакала.
Коул посмотрел на нее и отвел взгляд. Он не испытывал жалости к ней, потому что давно убил в себе подобные эмоции. Он не причинит ей вреда, но и не скажет слов утешения. Это ее печаль, ее потеря.
Кинкейд мертв, да и Эд Уикс тоже. Остальные бандиты схвачены. Наверняка не составит труда заставить их признаться, где спрятано похищенное из почтовой кареты. Ну что ж, подумал Коул Роудон, наблюдая за тем, как кровь Кинкейда впитывается в сухую почву, утро потрачено не зря.
Как и в предыдущих случаях, убийство не принесло ему удовольствия. Угрюмый и усталый, он покидал каньон, предварительно похоронив мертвых. Женщина, судя по всему, не собиралась уезжать, и Коул оставил ей лошадь Кинкейда, прежде чем отправиться за своими пленниками.
Роудон ехал по узкому дну каньона. Справиться с бандой Кинкейда, размышлял он, оказалось не сложнее, чем с другими. Но денег, которые он получит за этих преступников, все равно не хватит, чтобы выкупить «Огненную гору» – если, конечно, он хочет этого. А хочет ли? Или он просто стремится помешать тому, чтобы ранчо, которое когда-то было его домом, продали этому жадному ублюдку, Лайну Маккрею? Отец получил бы отличный урок, если бы «Огненная гора» была утеряна навсегда из-за его страсти к азартным играм. Но отец давно мертв, он унес свой позор в могилу. Мертв и дед, который когда-то так гордился «Огненной горой» и умело управлял ею. Может быть, стоит оставить эту землю в покое, забыть о величественных диких холмах и обширных лугах его детства, остаться странником, свободным от всех и от всего? И все же, подумав о том, что Лайн Маккрей поведет железнодорожную ветку через земли деда, Коул скрипнул зубами от ярости.
Ему понадобится куча денег, чтобы перебить цену Маккрея. И очень скоро.
«Огненная гора»…
Усилием воли Коул прогнал из сознания мысли о красивой, просторной Аризоне и заставил себя задуматься о том, что делать с пленниками. Он находится в Богом забытом Нью-Мексико под нещадно палящим солнцем, ему предстоит забрать трех преступников, да к тому же апачи взялись за оружие, возмущенные нарушением
«Огненная гора» – это мечта. А может, подумал Коул, кошмар? Его глаза потемнели от воспоминаний.
Глава 1
Колорадо,
апрель 1873 года
Пыльный вагон Канзасской Тихоокеанской железной дороги с непоколебимой решимостью муравья, пересекающего парковую лужайку, медленно тащился по колорадским равнинам. Джулиана Монтгомери, одетая в дорожное платье из бирюзовой тафты, смотрела в окно. Наряд дополняли шелковые перчатки, шляпка с перьями и изящные ботильоны. Ее руки были сложены на коленях, на лице читалось восхищение. Джулиана искренне восторгалась проплывавшим за окном пейзажем, не подозревая, что с каждой милей она приближается к расставленной для нее ловушке. Она не догадывалась, какую судьбу уготовили ей дядя и тетя. Недобрые предчувствия и сомнения не тревожили ее душу.
«Изумительно», – думала она, то и дело тихо ахая при виде пробуждавшейся к жизни весенней природы. Она впервые видела такие необъятные просторы. Казалось, прерия простирается до бесконечности. Тут и там из ровного ковра пастбищ, расцвеченных яркими пятнами полевых цветов, поднимался кустарник. Лимонно-желтое солнце дарило свой живительный свет и песчаным лилиям, и кораллово-красной дикой герани, и шотландскому чертополоху, украшенному пурпурными кисточками. Джулиану поразило многообразие кактусов. В начале путешествия кондуктор показал ей юкку с похожими на лезвия листьями и ярко-кремовыми цветами и растущий только в этих местах кактус с темно-красными цветами, которые четко выделялись на зелени травы. Девушку удивило изящество тополей. В зеленоватых водах Саус-Платт она разглядела качавшиеся на ветру дикие ирисы и рогоз. Восхитительно! В отличие от тщательно ухоженных садов, которые она в течение последних девяти лет видела в Сент-Луисе, яркие полевые цветы и причудливые кактусы радовали глаз и сердце.
– Ну разве здесь не прекрасно? – пробормотала Джулиана, не в силах оторваться от захватывающего дух пейзажа.
Дремавшая подле нее кузина Виктория поморщилась:
– Ты уже сто раз повторяла это.
Джулиана продолжала смотреть в окно.
– Взгляни на те вершины вдали, наверное, это Скалистые горы. Уверена, Денвер уже близко.
Сидевшая через проход Катарина Тобиас, тетка Джулианы, изнемогала от жары и неистово обмахивалась раскрашенным шелковым веером. Она была красивой элегантной женщиной. Господь наделил ее темными волосами, которые она собирала в пучок, глазами цвета красного дерева и широкими плечами, но начисто лишил чувства юмора.
– Во всяком случае, этот пейзаж интереснее, чем равнины Канзаса. Признаться, я уже начала побаиваться, что мне всю жизнь суждено смотреть на зеленую траву и скучные подсолнухи.
Дядя Эдвард отложил в сторону стопку бумаг, снял очки и, потерев красное пятно на переносице, устроился поудобнее.
– Мы будем в Денвере к ужину, – важно заявил он. Сидевший позади него мужчина принялся громко сморкаться в огромный носовой платок. Эдвард проигнорировал подобное нарушение приличий. – На вашем месте, девочки, я бы немного поспал, чтобы быть полными сил к вечеру. Мне бы не хотелось, чтобы у вас слипались глаза, когда мы отправимся на прием к мистеру Брину.