Любимая
Шрифт:
— Он сам узнает тебя, — улыбнулась я, глядя на Саню. — Я просто скажу ему, чтобы смело подходил к самой красивой барышне — так он точно не ошибется.
— Ну вот, — сказала я устало, пряча телефон, — сэкономила тебе дорогу до Москвы. Ночью, сам знаешь, в Шереме не мёд с таксистами.
— Угу, — сказал Саня. — Спасибо, Аннушка. Что, в самом деле, она такая красивая?
— У всех вас, кобелей, одно только на уме, — вздохнула я, — никакого разнообразия.
Саня и Альбинос молчали, похабно ухмыляясь, как большинство мужиков после подобных речей, подтверждая тем
— Мне нужно только полчаса у машины, — сказала я, — чтобы рассортировать вещи.
— Тогда поехали, — Саня снова посмотрел на часы, и мы встали из–за столика.
На огромном паркинге Франкфуртского аэропорта я переложила, что смогла, в большой чемодан, а себе оставила пару сумок поменьше со всем необходимым. Удивительно, я боялась, что все мои покупки уже нельзя будет унести. Хотя, возможно, я в одиночку бы и не справилась. Закрыв, наконец, все замки, обернулась, чтобы посмотреть в последний раз на серенький «Фольксваген», который проделал подо мной несколько тысяч километров, и ни разу не подвел. Снова глубоко вздохнула.
— А ты куда собралась? — интонация Альбиноса показалась мне странной. А ведь он рассчитывал провести этот вечер со мной, чуть запоздало соображаю я. Хотя, что здесь удивительного? Или я не самая прелестная и желанная в этом монументальном немецком городе?
— Ох, и натолкала ты в него, Анька, — говорит Саня, который только что подкатил тележку и с видимым усилием поднял на нее чемодан. Слава богу, что я когда–то купила такой вместительный. Две мои сумки становятся рядом с чемоданом на тележку, и вид у них, как у малых телят подле выставочной коровы.
— А и в самом деле, — сказал Саня, — куда ты летишь?
— Еще не знаю, — я ответила честно, только мне никто не поверил. Тонкое щемящее чувство неизвестности затаилось где–то в районе диафрагмы. Вроде как не из–за чего было психовать, но меня едва ли не колотила нервная дрожь.
Аэропорт вальяжно гудел объявлениями рейсов, шумом толпы и лент, на которые ставят багаж во время регистрации. Я проводила взглядом свой следующий в Москву чемодан, на ручку которого только что наклеили бирку с названием аэропорта назначения, номером рейса и фамилией владельца.
Саня спрятал посадочный талон и паспорт в барсетку, взялся за тележку и покатил ее в широкий проход, где располагались стойки разных авиакомпаний. Альбинос немного отставал, не понимая, что у меня на уме. Ноющее чувство нарастало. Я подскочила к стойке «Люфтганзы», блондинка в синей форме и с немного лошадиным лицом посмотрела на меня.
— Мне один билет на ближайший рейс до Лондона, — выкрикнула я. — У вас предусмотрены горячие тарифы по таким случаям, или какие–то скидки?
Блондинка в форме перевела взгляд на экран компьютера.
— Сегодня еще семь рейсов в Лондон, — сказала она. — Два из них наши, с разницей в полтора часа. Вам лучше в Хитроу, или Гетвик?
— Мне лучше поскорее, — улыбнулась я. Ноющая тяжесть уходила, как будто что–то внутри меня расправлялось и радовалось.
— Лети в Хитроу, — сказал Саня, — оттуда ближе до центра.
— Спасибо, — сказала
— Это регулярный рейс, поэтому мы продаем только по обычному тарифу, — сказала униформа. — Вам туда и обратно, или только туда?
— Пока только туда.
— Давайте паспорт, у вас через двадцать минут начинается регистрация.
Я оглянулась на Альбиноса, который сидел в ряду кресел на расстоянии шагов двадцати от нас и совершенно ничего не понимал.
— Меня зовут София, — шепнула я Сане. — Не спугни Машку–то.
— Ты как помолодела, — улыбнулся Саня, провел по лицу рукой с искалеченным мизинцем, будто бы отгоняя свои собственные проблемы и годы. — Выглядишь на десять баллов, София. Удачи тебе.
— И тебе! — Я обняла его и поцеловала его в губы под удивленным взглядом Альбиноса и равнодушным — блондинки из «Люфтганзы». — Обязательно оставь Машке свой российский номер, когда он появится.
— Йэс, мэм, — сказал Саня. — И продублирую сообщение на твой австрийский телефон.
— Да, сделай так, пожалуйста.
Мы еще немного поговорили, направляясь на паспортный контроль, попрощались с Альбиносом, у которого, кажется, сильно упало настроение, и вскоре разошлись к своим выходам на посадку. Саня тоже заметно погрустнел, в Москве его ждала полнейшая неопределённость, и это было совсем не то, к чему он успел привыкнуть за последние тучные годы.
А я назло пошлой логике и вопреки здравым рассуждениям продолжала неуклонное движение на Запад, и меня совсем не волновало, что в этом движении было столько же смысла, как в движении лососей, карабкающихся в верховья узкой речушки, чтобы отложить икру.
Плевать, мне, что я лосось, и что поступки мои диктуются, скорее всего, глупым упрямством, если у меня от этого поднимается настроение и жизнь кажется не столь серой и унылой!
Непредсказуемость, вот чего мне всегда не хватало, поняла я, взлетев над Европой, нищая девчонка, подчинившая свою жизнь унылому графику работы и накоплений, унижений, сбережений… Теперь я должна добрать то, что доступно в реальности мажорным девочкам, дочкам богачей. Я наконец–то попытаюсь стать свободной.
Мысли мои текли вольно и размашисто на высоте в девять тысяч метров, и я представляла себя, прошлую и нынешнюю, наивную и порочную, жадную и добрую, такую, какой я была и такую, какой стану — самой свободной и счастливой девушкой, соблюдающей седьмую заповедь. Пора наконец–то было ощутить, каково это…
На британскую столицу надвинулась серая августовская ночь. Я открыла окно в номере гостиницы на Стар-стрит, заказанной прямо из аэропорта Хитроу: снаружи моросил мелкий дождик, листва на ветках скрытых в темноте деревьев дрожала под каплями, пахло свежестью и немного — птичьим гнездом. Это запах Англии, подумала я, дрожа от ночной прохлады, надо постараться перестать думать, это утомляет и огорчает меня. Дальше на Запад пути нет, там океан, надо больше не думать о том, зачем я совершаю поступки. А может быть, надо прекратить их совершать?