Люба
Шрифт:
Люба заперхала, потянув воздух через сигарету, запрыгала по комнате — ой! ой! Глянула в зеркало: лицо перекошено, глаза полны слез. Может, отставить все это с сигаретой? Заныла, слабачка! За что же уважать такую? Нет, попробую, постепенно втянусь, привыкну. Не нравится? Ну и что? Преодолеть! Характер противится, а ты его ломай! Сначала себе докажи, что ты сильная, станешь себя уважать — и другие зауважают.
Снова втянула дым и снова захлебнулась, заперхала. Нет, на сегодня хватит! Надо комнату проветрить, чтоб родители
Как еще испытать, что ты сильная, что есть у тебя это самое достоинство, которое нужно защищать? Ну, сигарета, ну, навытяжку у стены, чтоб не сутулиться. А кто видит? Сама-то знаешь, что сдвинулось, но в силы свои не поверишь, пока другие не глянули с уважением, не приметили перемены.
И Люба придумала. Утром шла в школу, как на первый экзамен: ноги не двигаются, а ты иди, переставляй, потому что надо. Постояла за углом школы, подождала, пока прозвенел звонок, уже бегом в раздевалку, но по лестнице снова замедленно: пусть учительница войдет в класс первой.
Всегда была аккуратной, всегда на своем месте вовремя. И что ж? Разве кто-то похвалил, отметил эту прилежность? Сидит молчаливая Рожнова за своей партой, будто деревянное продолжение этой парты. Учительница вызовет по необходимости — нужно же отметку за четверть выводить, — покорно ответишь, что положено, получишь свою четверку или тройку (уроки учила всегда, но слова получались боязливые, робкие, бесцветные) и снова сидишь тихо и незаметно.
Сегодня ее заметят и услышат все!
Открыла дверь без стука. Сердце ухнуло, но голову вверх, громко спросила, с вызовом:
— Можно?
Все глаза на нее: что это с Рожновой, почему выступает? Сразу стало знобко, неуверенно, но голову не опустила, еще независимей подбородок задрала.
— Почему опоздала? — спросила удивленная учительница.
— Проспала.
— Как — проспала?
— Обыкновенно. А вы разве никогда в своей жизни не просыпали?
Учительница смутилась:
— Случалось когда-то…
— Вот и со мной случилось сегодня! — и пошла к своей парте как победительница. Все в ней дрожало и ликовало: смогла! Смогла!
А в классе возникло беспокойство: как оценить эту наглость? Да еще от кого — от Рожна бесцветного, от серенькой мышки? Но в этом удивлении было уже что-то уважительное: надо же, а в Рожновой, оказывается, что-то есть!
Даже удивленный взгляд обеспокоенной учительницы ловила на себе. Спросила бы по-человечески: «Что с тобой, Люба?» — как их классный руководитель в прежней школе, и весь эксперимент сразу бы увял, стало бы совестно: разве можно учительницу так обижать? Мария Афанасьевна в их прежнем седьмом всегда спрашивала сочувственно, если кто-то вдруг «завихрялся»: «Что с тобой?» — будто перед нею не нарушитель, а тяжело заболевший человек.
Конечно, учительница вызвала ее отвечать. Вышла Люба с тем же задранным подбородком и отвечала с
Учительница будто сожалела, что Люба отвечает так бойко, не похвалила, а протянула, ставя оценку в журнал:
— Ну что же — пять…
Когда шла торжествующе к парте, кто-то бросил в спину:
— Нашему Рожну рожна захотелось!
Для Любы это прозвучало необидно: говорите что хотите, изощряйтесь. Вам не понять, что значит для меня эта пятерка, этот шепоток за спиной. Смогла, победила себя! То ли еще будет!
Люба шла из школы, высоко подняв голову, выпрямив спину, ноги ступали легко — это получалось само собой. Вот что нужно для легкой походки, красивой осанки — чтоб было хорошее настроение, чтобы человек поверил в себя. В таком настроении и во двор вошла: все смогу, все нипочем!
Три мопеда, вывернув рога, лежали на тротуаре, рядком на скамейке три шлема — желтый, красный, белый; три «бога» склонились над колесом, крутят сосредоточенно, всматриваются, перебрасываются только им понятными словечками. Девчонок — никаких, одна Люба.
Чтоб пройти к подъезду, ей нужно перешагнуть через мопед. Правда, можно пройти под окнами по узкой асфальтной ленточке под балконами. Так бы она, конечно, и сделала еще вчера. Но не сегодня! И вовсе не потому, что занятые делом мальчишки не видят ее. Она их просто не боится.
Люба высоко задирает ногу, шагает через мопед, слышит грубое:
— Эй, ты, черепаха, осторожнее!
Люба и сама не поняла, как это получилось, что она осмелилась, но остановилась, повернулась и сказала спокойно и веско:
— А ты — козел!
«Козел» — это было самое обидное слово, каким обзывали друг друга мальчишки в бабушкиной деревне.
Двое «богов» сидели на корточках возле вертящегося колеса, смотрели на Любу снизу, их лиц она не разглядела. Третий поднялся — он-то и обозвал ее «черепахой», — и его лицо было видно очень хорошо. Неприятное лицо с какой-то поганенькой ухмылкой, слежавшиеся под шлемом космы, тонкая шея в растянувшемся свитере.
— О, глухонемая заговорила! Топай отсюда, детка, пока цела! — он вполголоса выругался, сложил трубочкой губы и плюнул. Плевок попал на белое облачко над Любиной головой.
Смывая его щеткой под краном. Люба плакала. Не потому, что было жалко новую шапочку из козьего пуха, а потому, что плечи ее снова ссутулились, приподнятое настроение пропало.
Как же одолеть это? Как быть сильнее этой наглой рожи, чтобы не бояться и не опускать голову? Как наскрести силенок, чтоб воспитать волю и мужественный характер?