Львиное сердце. Под стенами Акры
Шрифт:
Ричарда он наконец нашел в окружении арбалетчиков и пехотинцев. Подобно Генриху король был без кольчужных штанов, но это было единственным свидетельством внезапной побудки. Львиное Сердце выглядел островком спокойствия посреди бушующего моря, и одного его самообладание притягивало людей, внимавших каждому слову вождя.
— Вот что вы должны сделать. Опуститесь на правое колено и согните левую ногу. Щит держите в левой руке, копье — в правой. Уприте древко в грунт так, чтобы острие находилось на уровне лошадиной груди. — Тут Ричард повернулся к арбалетчикам. Он обращался к генуэзским и пизанским сержантам, а переводили своим подчиненным. — Первый стрелок должен располагаться
Король редко разжевывал свои приказы до такой степени, но он понимал, что, когда рассудок воинов затуманен страхом, единственная надежда на спасение кроется в четком понимании ожидаемых от них действий. Сейчас был именно такой случай. Солдаты переглядывались и кивали, некоторые улыбались. когда до них доходила его мысль. Государь повернулся. чтобы подозвать рыцарей, но тут из строя копейщиков раздался робкий возглас:
— А это... это действительно сработает, милорд?
Нетерпеливо обернувшись, Ричард увидел, что говоривший был совсем юнцом — таким бледным, что веснушки казались на лице шрамами, а в голубых глазах светились мольба и едва сдерживаемый ужас.
— Конечно, сработает, парень, — в сердцах отозвался король, будто удивился самой необходимости задавать такой вопрос. — У лошадей ведь есть глаза и мозги, не так ли? Или ты считаешь, что они мечтают нанизаться на твое копье? Будь ты лошадью, ты бы хотел этого?
Хлопнув малого по спине, он подмигнул и усмехнулся, и когда мальчишка с натугой улыбнулся в ответ, с облегчением выдохнул, ибо нет ничего заразнее паники.
Отвернувшись от арбалетчиков и копейщиков, Ричард обрадовался, увидев в паре шагов Андре, Лестера и Генриха, потому как отпадала необходимость искать их — с каждой минутой армия Саладина приближалась к лагерю.
— Слыхали, значит? Я хочу, чтобы рыцари построились как копейщики, а верховые усилили линию, сосредоточившись у церкви Св. Николая. — Соратники смотрели на него так удивленно, что он смолк. — В чем дело?
— Баррикада из людских тел, ощетинившаяся копьями. Это чертовски гениально! — Андре смотрел на Ричарда так, словно в первый раз видел. — Как ты додумался до этого?
— Не я. Это оборонительная тактика сарацин. — Ричард мрачно улыбнулся. — Я не такой гордец, чтобы не уметь учиться у противника. — Он кивнул, приглашая их подойти ближе, и понизил голос. — У нас сорок пять рыцарей, но всего одиннадцать лошадей. Взятые у сарацин годятся для боя, но остальные суть вьючные, упряжные животные да клячи. Но что-то лучше, чем ничего. Я отдам их лучшим наездникам. Вы трое, разумеется, потом Гуго де Невилль, Гийом д’Этанг, Рауль де Молеон, Жерар де Фурниваль, Роже де Сати...
Имена слетали с его языка без запинки, и Генрих поразился силе концентрации короля — собственные его мысли витали здесь и там, подобно клубам пыли. Ричард уже сидел верхом, знаками и командами выстраивая войско, и граф поспешил взобраться на свою лошадь, добавив свой голос к усилиям дяди, но взгляд его ни на миг не отрывался от горизонта. Предрассветное небо испещряли облака, впитывавшие яркие краски утра: одни были красными, как галера Ричарда «Морской клинок», другие отливали лиловым, любимым цветом Изабеллы, и молодой граф подумал вдруг: суждено ли ему дожить до восхода солнца?
Утвердив щиты и копья в засохшей утремерской грязи, прикрывшись со спины выходящими к морю песчаными утесами, воины обратили взоры на короля, восседающего на вороном скакуне. Осознавая это всеобщее
— Я знаю, что вам страшно. Но нас еще не победили. Если будете стоять твердо, мы отразим врага. Но чтобы было так, каждый должен внести свой вклад. Если хоть один поддастся панике и побежит, погибнут все. Чтобы не дать такому случиться. я лично убью любого, кто дрогнет.
Он сделал паузу, чтобы смысл послания усвоился.
— Нам всем предстоит умереть, но в какое время, то решает Бог, а не Саладин. Смерть большинства людей лишена смысла, но если мы умрем сегодня, то погибнем во имя Христа и Гроба Господня. Есть ли честь выше этой? — Снова помедлив. Ричард обвел ряды пристальным взором. — Принимая Крест, мы обреклись своей жизнью. Взамен нам обещано прощение земных грехов. Не важно как тяжелы были ваши преступления — а я готов побиться об заклад, что у иных они весьма тяжки, — как государь и надеялся, висельный юмор вызвал на некоторых лицах натужные ухмылки. — Так что спасение наше предопределено. Но не гибель. Если мы устоим. сарацины не прорвутся. Вы храбрецы, и я горд сражаться рядом с вами. Я знаю, что вы сможете. Требуется только одно — вера. Вера в Бога, в собственную отвагу, и в меня.
В прошлом на его ободряющую речь перед битвой воины зачастую отвечали одобрительным криком, их уже охватывало знакомое ветеранам многих сражение пьянящее предчувствие. Это обращение было принято в мертвой тишине, но короля обнадеживало выражение лиц подчиненных, на которых читалась решимость. По-прежнему страшащиеся, но уже цепляющиеся за надежду и отчаянные. Это хорошо, потому отчаянный человек дерется как дьявол.
— Гроб Господень, помоги нам! — воззвал Ричард, и воины подхватили. Боевой клич третьего крестового похода эхом раскатился в сыром воздухе августовского утра подобно истовой, последней молитве.
Ричард наказал воинам не забыть фляги, потому те могут им понадобиться в течение дня. Морган снял свою с пояса и отхлебнул глоточек, чтобы хоть немного смочить пересохший рот. Крестоносцы наблюдали за далеким врагом, о приближении которого возвещало такое количество пыли, что казалось, будто идет несметная армия. Неестественная тишина повисла над рядами, каждый думал о своем. Вокруг Моргана занимали свои места рыцари, пристраивая щиты и копья. Валлиец не сомневался, что товарищи испытывают одно с ним чувство — желают оказаться верхом в седле. Он посмотрел на конных рыцарей и, остановившись взглядом на Генрихе, повторил про себя последние его слова: «Нет нужды верить в чудеса. Достаточно верить в моего дядю». Видит Бог, верить очень хочется. Но тот же Генрих сказал, что у них всего сорок пять рыцарей, четыре сотни арбалетчиков и две тысячи пехотинцев. Как ни считай, у сарацин большой перевес. Как дать отпор такой силе?
Оглядываясь по сторонам, он пытался представить, как много из этих людей обречено. Морган сомневался, что Ричарда возьмут живым — единственный способ одолеть его, это убить. А вот Генриха скорее всего пленят — это слишком ценный заложник, чтобы его уничтожить.
— Милорд! — воскликнул он, повинуясь импульсу, и устремился к графу. Тот повернулся в седле. — У меня есть просьба. Если я погибну сегодня, передай леди Мариам, что последняя мысль моя была о ней.
Ему достаточно часто приходилось бывать в битвах, чтобы знать, что это ложь — в бою человек способен думать только о собственном спасении. Мариам достаточно умна, чтобы тоже понимать это. И все-таки послание быть может хоть немного утешить ее.