Львиное сердце. Под стенами Акры
Шрифт:
Прежде ей удалось расспросить его более подробно, со своего места на помосте поднялся архиепископ Тирский и воззвал к тишине.
— Должен попросить вас хранить молчание, пока я не выскажусь, — начал прелат. — Короли английский и французский, а также верховный суд решили, что Ги де Лузиньян остается королем пожизненно. После его смерти корона переходит к леди Изабелле и ее супругу, маркизу Монферратскому. Доходы казны будут делиться поровну между королем Ги и маркизом. Поскольку маркиз отстоял Тир от войск Саладина, Тир, Сидон и Бейрут отходят ему в наследственное владение. В признание
В уголках губ архиепископа обозначилась легкая сардоническая усмешка.
— А теперь вы вольны выразить восхищение соломоновой мудростью нашего решения, — заявил он.
Первой реакцией Конрада было облегчение — вопреки опасениям, его не лишили всего. Затем пришло отчаяние — как рассчитывать ему пережить более молодого соперника?
Ги выглядел сначала обрадованным, потом озабоченным.
— А если я снова женюсь и у меня родятся дети? — осведомился он. — Они ведь будут иметь преимущество перед спорными притязаниями маркиза?
— Нет, — ответил архиепископ, позволив себе намек на удовлетворение. — Не будут.
Ги ахнул:
— Ты хочешь сказать, что я смогу распоряжаться короной только на время своей жизни?
— Это больше, чем ты заслуживаешь, — фыркнул Рено Сидонский.
И тут началось. Обе стороны негодовали на несправедливость условий, обменивались ругательствами и угрозами с яростью, отнюдь не свидетельствовавшей о готовности принять компромисс. Только Жоффруа де Лузиньян казался довольным исходом и наблюдал за гневом своего брата с отстраненным любопытством будущего графа Яффского.
В итоге вмешался Ричард и при некоторой помощи архиепископа Жосция заставил протесты смолкнуть. Филипп на хаос внимания не обращал. Вместо этого он поманил к себе Конрада. Тот подчинился, но не сразу. Они совещались несколько минут, потом Филипп встал и приготовился уйти.
Балиан сразу поспешил к Конраду. Выслушав заданный вполголоса вопрос, Конрад наклонился поближе и ответил на пьемонтском диалекте:
— Филипп отдал мне свою половину Акры и долю в выкупе за сарацинских заложников.
Балиан удивился — такого широкого жеста он от французского монарха не ожидал.
— Думаешь, Филипп бывает подвержен-таки уколам совести?
— С каких это пор ты стал таким наивным? — хмыкнул он. — Он сделал это по одной-единственной причине: чтобы после его отбытия из Утремера я сделал жизнь английского короля как можно более невыносимой. — Маркиз, устремив взгляд поверх плеча Балиана, воззрился на Ричарда с целеустремленностью лучника, готовящегося к выстрелу. — И клянусь Богом, я не пожалею сил, чтобы исполнить его волю.
К Филиппу уже стянулись его рыцари. Когда он повернулся к двери, Ричард окликнул его зычным, повелительным голосом:
— Милорд король! — Филипп повернулся, и Львиное Сердце продолжил: — Мы еще не все решили. Как понимаю, ты твердо намерен
Получив в качестве сдержанного ответа почти неприметный кивок, английский король дал знак Андре, который выступил вперед, держа реликварий из слоновой кости.
— Я должен попросить тебя поклясться на этих святых мощах, — сказал Ричард, — что ты будешь соблюдать установления Церкви о защите тех, кто принял Крест, и не станешь развязывать войны против моих земель в то время, пока я тружусь во имя Господа в Утремере.
Глаза Филиппа, и без того белесые, приобрели бесцветный блеск зимнего льда.
— Я не стану этого делать! Одним требованием этой клятвы ты наносишь мне оскорбление.
— Жаль, что ты так это понимаешь. Но я вынужден настаивать. — Лицо Ричарда было невозмутимо, зато поза несла красноречивый посыл: ноги слегка расставлены, руки сложены на груди, во всем его облике читается вызов. — Если ты откажешься, то возбудишь тем самым в высшей степени некрасивые подозрения. С чего тебе упираться, если ты не держишь ничего плохого на уме?
— Я упираюсь, потому как нахожу оскорбительной саму мысль о необходимости подобной клятвы!
Обведя взглядом зал, Филипп понял, что Ричард и на этот раз сумел привлечь симпатии присутствующих на свою сторону. Ну и пусть! Резко развернувшись с намерением уйти, французский монарх обнаружил, что его же собственные лорды преграждают ему путь.
— Отказавшись, ты опозоришь всех нас, — прошипел Гуго Бургундский. — Во имя Христа, дай эту проклятую клятву!
— Герцог прав, монсеньор, — вступил Жофре, явив тем самым впечатляющую декларацию тихого мужества. — Я уверен, что ты никогда не вторгнешься в домены английского короля, пока тот ведет войну за Святой город. Но твой отказ будет выглядеть некрасиво.
— Дай клятву, дядя, — произнес Генрих столь же тихо, как Жофре, но без его почтительности. — Не ради Ричарда, но ради себя самого. Зачем сеять ненужные сомнения в умах людей?
Филипп переводил взгляд с одного лица на другое и на каждом читал мрачную решимость и возмутительное неодобрение.
— Ну ладно, — буркнул он. — Я дам эту чертову клятву. А вы, милорд герцог и милорд граф, выступите моими поручителями.
Ни Гуго, ни Генрих не выказали восторга при этом предложении, и королю их разочарование послужило некоторым утешением. Слишком слабым, однако, чтобы возместить очередное унижение со стороны проклятого английского короля.
Подойдя к Андре, Филипп, даже не стараясь скрыть ярость, положил руку на реликварий и дал священную клятву не чинить вреда землям Ричарда, пока тот остается в Утремере. Объявив, что герцог Бургундский и граф Шампанский выступят его поручителями, король сразу удалился. Его примеру последовали Конрад с его сторонниками и часть французских баронов — лишнее доказательство глубокого раскола, сохраняющегося в армии крестоносцев.
Генрих задержался. Заметив, что Ричарда зажал в углу рассерженный Ги де Лузиньян, граф поспешил дяде на помощь, сказав, что Ги якобы разыскивает его брат Амори. Ричард выслушивал Ги со все нарастающим нетерпением и с облегчением вздохнул, когда Лузиньян скрепя сердце отправился на встречу с родичем.