Львенок
Шрифт:
— Вы сидели? — спросил я.
— Два месяца, — подтвердил толстяк. — Я, мол, рецидивист, и потому нет никаких оснований отдавать меня на поруки коллективу. — Эти слова он произнес весьма деловито, а потом извинился: — Прошу простить, я отлучусь ненадолго. Закажу еще пива.
Я молчал и смотрел на барышню Серебряную. Она играла со стаканом лимонада и не поднимала глаз от стола. Я сказал:
— Ловко вы мета провели.
— Я?
— Да, вы. Я поверил, что вы уехали в Либерец, а вы тем временем развлекались с Вашеком на гимнастике.
— Не могла же
— Могли. Вы же знали, что я думал, что вас там не будет.
Какое-то время она молчала.
— Вы отдали свой билет Вере, да? — спросила она затем.
Я глянул прямо в антрацитовые глаза.
— Да. Чтобы ее утешил Вашек. И у меня получилось. Теперь я свободен.
Розовые губы барышни Серебряной сложились в некое подобие усмешки.
— Что ж, поздравляю.
— А Вашек теперь занят, — сказал я. — Он вас больше не любит. Он Веру любит. Так что вы тоже свободны.
— Вот как?
— Во всяком случае мне так кажется, — быстро добавил я. — Я ведь не слишком много о вас знаю.
— Сейчас речь не о том. Значит, по-вашему, профессор Жамберк больше меня не любит?
— Конечно, нет. Вера лишила его невинности.
Барышня Серебряная задумалась, засмотрелась на трепетавшие над зеленым газоном пестрые флажки.
— И при чем же здесь любовь? — спросила она как бы про себя.
Я поспешил выложить свое объяснение:
— У экземпляров типа Вашека Жамберка очень даже причем! Такие, как он, вечно путают с любовью свои подавленные желания. Поэтому они влюбляются в первого попавшегося — того, кто помог им избавиться от этих мучений.
— Какая примитивная теория.
— Подтвержденная столь же примитивной практикой.
На этот раз она усмехнулась уже совершенно откровенно.
— Не исключено, что вам придется выдумать что-то более сложное. Я про теорию.
— Ну, при наличии более сложной практики…
Барышня Серебряная, сощурившись, посмотрела сквозь стеклянную стену ресторана на часы на башне выставочного комплекса.
— Это занятие, — сообщила она, — имеет свою специфику. Практика тут только мешает. Наибольшего успеха на поприще любви добиваются те, кто вообще далек от всякой практики.
Я попробовал соорудить на скорую руку какой-нибудь остроумный ответ, но тут вернулся лучший друг зверей, предусмотрительно захвативший сразу две поллитровые кружки. Как только он сел на свое место, какой-то заблудившийся щенок спутал его штанину с фонарным столбом. Щенка схватили в охапку и накормили капустой. Барышня Серебряная больше не обращала на меня никакого внимания.
После обеда программа пошла своим чередом. Барышня Серебряная по-прежнему стучала на машинке, переносила с места на место документы, ласково беседовала с собаковладельцами и позировала для серии «Красавица и зверь». В четыре часа все это закончилось, и толстяк через мегафон пригласил всех присутствующих на соревнования борзых, которым вот-вот будет дан старт.
Барышня Серебряная сложила свои причиндалы и скрылась в палатке. Когда она вынырнула оттуда, я подошел к ней.
— Вы
— Нет, — сказала она. — Я член жюри в гонке за зайцем.
— За кем?
— Борзые гонят зайца.
— А я не могу поучаствовать?
Она посмотрела на меня с брезгливостью.
— Господин редактор, ваше остроумие несколько однообразно.
— Вы так полагаете?
— Полагаю.
— Плохо, — сказал я. — Послушайте, неужели я вам настолько неприятен?
Она опустила голову. Стояла, расковыривала высоким каблучком норку какого-то суслика; ветер лепил платье к ее ногам. Потом взглянула мне в глаза.
— Вы были бы не вы, если бы уступили.
— О чем вы?
Она вскинула брови и вздохнула.
— Вы прекрасно знаете, о чем. Я это уже говорила, и не раз. Я ведь не желаю вам зла, господин редактор. Оставьте всякую надежду, хорошо?
— Вы говорите, как Данте, барышня.
— Я говорю, как Ленка Серебряная, — отрезала она. — Не знаю, что на эту тему написал Данте, но я говорю то, что думаю, ясно?
— Данте написал об этом целую книгу, — сказал я. — Она называется «Ад».
Ленка опять принялась расковыривать каблуком норку.
— Я плохо образована, — проговорила она. — Но насколько мне известно, это одно из величайших литературных произведений всех времен. А ваш ад, господин редактор, совсем маленький, крохотный… если, конечно, он вообще существует.
— Но он обжигает, — сказал я.
Она снова посмотрела мне в глаза.
— Может, вы это заслужили, а?
А потом отвернулась и, похожая на розово-белого фламинго, зашагала прочь.
Она опять сидела за машинкой, а машинка стояла на столике на крутом пригорке, где у борзых был финиш. Толстяк отвечал за механизм, тянувший зайца. Когда выбежала первая собачья пятерка, солнце скрылось за тучей. Борзые неслись по длинной узкой парковой просеке за куском кроличьей шкуры, привязанной к длиннющей проволоке. На них были красные, белые и клетчатые жилетики с номерами, и они мчались за этим псевдозайцем так, как будто спасали собственные жизни. В конце проволоки стояла барышня Серебряная с ручкой и блокнотом, и во внезапном полумраке, обрушившемся на парк из черной тучи, ее бело-розовое платье сияло ярче прежнего. Потом вместе с мужиком в латаных штанах она тащила «зайца» обратно к старту. Поредевшая толпа, окружавшая место соревнований, внимательно следила за ней. Я услышал несколько замечаний, отпущенных стилягами, отчего-то не поехавшими на пляж в Медник, а пришедшими сюда.
И опять выбежали борзые, и опять они догоняли фальшивого зайца, а барышня Серебряная стояла на пригорке, напоминая холодный факел.
Когда бежала предпоследняя группа, начали падать первые капли дождя.
С веранды ресторана я наблюдал за палаткой, где любители животных прятались от ливня. В ресторане я повстречал Мирослава Круту, который зря прождал какую-то девицу, назначившую ему свидание в парке, и теперь развлекал меня рассказами о своем гареме. Перед рестораном стояла его машина. Я не слушал и не спускал глаз с белой палатки.