Львенок
Шрифт:
С ним я не пропаду.
— По-моему, это хорошая идея, — сказал я. — Больше того, Эмил: это отличная идея!
Но чувствовал я себя отнюдь не отлично. Вторую половину дня я провел в бассейне, долго стоял под душем, попытался читать английский детектив, однако фразы молча, ни о чем не говоря, бежали у меня перед глазами. Я думал о том, что сегодня из Либереца приезжает ночным поездом барышня Серебряная, но эту приятную мысль портил неотступный призрак Веры, которая не давала о себе знать уже третий день, и я даже не был уверен, что это связано с выдуманным мною гениальным планом.
В шесть я отправился поужинать в «Славию», сумел избежать внимания поэтессы Шинтаковой,
Зажглись фонари, в окрашенном в оранжевые тона свете вечера замигали неоновые огоньки; стоя возле моста, я глазел на плавающих птиц, и душу мою снедала тоска. Внизу, среди пены и мусора, которые уносились течением, катались парочки, они лавировали между утками и рубиновыми солнечными бликами. Девушки в летних платьях и молодые люди в легких брюках отправлялись в однообразное плавание за своими однообразными, но всегда занимательными развлечениями, а мне между тем было нехорошо. Барышня Серебряная терзала меня влечением к себе; мир терзал меня неопределенностью.
И вдруг из толпы выплыла Вера. На носу у нее сидели солнцезащитные очки, и она вышагивала в голубом платье — ни дать ни взять королева молодости, — неся свое крепкое, привыкшее к танцу тело, словно редкое и абсолютно неприкосновенное имущество. Впрочем, для меня оно таким уж абсолютно неприкосновенным не было. Меня Вера не видела.
— Привет, Вера, — окликнул я ее от перил.
Черные очки повернулись в мою сторону и немедленно рванулись обратно. Она не поздоровалась.
Я отлип от балюстрады. По-хорошему, мне следовало бы остаться на месте и не заговаривать с ней, а дать ей уйти в глубь этого оранжевого вечера за Вашеком или еще за кем-нибудь, но то, как она прикинулась, что не замечает меня, было слишком уж не похоже на Веру. Удивление оторвало меня от перил и погнало сквозь толпу.
Я прибавил шагу и скоро нагнал ее.
И повторил:
— Привет, Вера!
Она слегка покосилась в мою сторону и сказала холодно:
— Привет.
По белому ночному лицу танцовщицы, которая нечасто бывает на солнце, промелькнула тень кружащейся птицы, его залил красноватым сиянием сигнал светофора. Так она и стояла — голубая, белая, черная и розовая композиция на фоне золото-каменного массива Национального театра. Какая-то другая, чужая Вера, нечто, не гармонирующее со мной так же, как с этим вычурно-патриотическим задником, который заходившее солнце превращало в фальшивое золото.
— Ну, и как было на гимнастике? — Я попытался взять легкомысленный тон.
Чужим, как и вся она сегодня, голосом Вера ответила:
— Смешнее не бывает.
Включился зеленый, и мы двинулись через улицу.
— Я не смог прийти. У нас устроили внеочередное партийное собрание. Я звонил тебе домой, но ты уже ушла.
— Да? — произнесла она. Время от времени она, конечно, притворялась, как же иначе? Но сейчас это не походило на притворство. У меня было ощущение, что она как-то изменилась. И почему-то я вовсе не обрадовался.
— Тебе понравилось?
Она остановилась у служебного входа в театр. Взглянула прямо мне в глаза, а потом еще и очки сняла. Улыбнулась потрясающе-язвительной женской улыбкой, на которую никогда прежде не была способна.
— Очень! Было лучше, чем с тобой, Карличек! Ленка Серебряная — отличная девушка.
Ленка?.. Меня точно оглоушили.
— Серебряная?
— И Вашек тоже. Пока!
Она подала мне руку. Я взял ее, совершенно ошеломленный.
— Подожди, Вера!
— Я должна идти. У меня спектакль.
Она высвободилась, как-то очень по-балетному развернулась на каблуке
Да что происходит, черт побери?!
— Вера! — заорал я куда громче, чем хотел.
— Хороша штучка! — послышалось у меня за спиной. Все еще не опомнившись после Вериных слов, я обернулся и увидел ухмыляющегося Мастера прокола.
— Да ладно, не бери в голову! — сказал он и фамильярно взял меня под руку. — Пошли лучше поразвлечемся!
Я судорожно думал о том, что же это все может означать. Как вышло, что Вера встретилась с Серебряной? Ах, так меня обманули?! И никуда моя ласочка не ездила, ни в какой Либерец? Разыграла передо мной представление, а потом отправилась без билета на гимнастику — и из-за кого?! Из-за Вашека?! Неужели такое возможно? Ни черта я не понимал в этой девушке. Не исключено, что и возможно.
Дернувшись, я попробовал прорваться в театр.
— Стой! — тормознул меня Копанец. — Сейчас тебя в раздевалку не пропустят. Купи какой-нибудь цветочек и дождись ее после спектакля.
— Да пошла она! — с чувством произнес я.
— Точно. С балеринами лучше вообще не связываться, — рассудительно сказал Мастер прокола.
— К черту все!
— Да ладно тебе. Рассосется как-нибудь. Пошли со мной. У меня сегодня радость. Я одержал большую личную победу.
Он снова взял меня под руку и поволок по Национальному проспекту. А я в душе посылал его очень-очень далеко, вместе с этой его личной победой.
И все-таки увернуться от его новостей мне не удалось.
— Ты помнишь Ранду? Ну, того великого военного критика, который написал про меня, что я погрузил чешскую прозу в самые отвратительные глубины грязи и пакости? — болтал этот эгоист, не делая скидки на мое состояние.
— Угу, — ответил я машинально. — А что с ним?
— Он в полном дерьме! — восторженно объявил Копанец и принялся подробно рассказывать, как Ранда по мелочи подворовывал в редакциях, чтобы было на что выпить. Я слушал его вполуха, не переставая размышлять о словах Веры и по-прежнему ничего не понимая. Где бы ни появилась барышня Серебряная, всюду я ничего не понимал. Откровенно говоря, я вообще ничего не понимал. Ранду, выкладывал Копанец, поймали за руку в редакции «Факела», когда он вытаскивал кошелек из пиджака редактора Пахолика. — Представляешь, это уже третий! — расхохотался Копанец. — Третий из тех, кто пытался мне вредить! Пухольд разбился насмерть в Китае, у Рейноги было с тех пор три инфаркта, так что долго он не протянет. А теперь и Ранда в заднице. Есть еще молодой Гартман, но он скорее всего просто попадет под колесо истории, а Брату вполне могут пришить идеологическую диверсию — чтобы уж окончательно выдержать стиль! Карел! — хлопнул он меня по спине. — Я кажусь себе любимчиком небес! Кто на меня посягает, того Перун карает!
И он скорчил гримасу и даже отколол лихое коленце в духе удалого молодца. Мы как раз проходили мимо писательского клуба.
— Давай поднимемся наверх и поужинаем. Или просто посиди со мной, пока твоя муза не кончит работу.
Я быстро прикинул в уме. К барышне Серебряной я не пойду — сначала мне нужно разузнать, что там было, на этой гимнастике.
— Ладно, — согласился я.
И мы двинули в клуб.
В углу зала сидела железная гвардия во главе с Бенешем и совещалась. Копанец отвесил ей глубокий поклон и уселся в другом углу. Потом он попросил, чтобы я коротенько рассказал ему про совет рецензентов. Услышав про разоблачения, сделанные Блюменфельдовой, он во всю глотку заржал и вдобавок дважды ударил кулаком по столу. Головы некоторых железногвардейцев повернулись в нашу сторону.