ЛВ 3
Шрифт:
И лишь когда ступили мы на землю, хвоей усыпанную, спросил соратник надежный:
— Что же ты наделала, Веся?
Пошатнулась я, силен удар чародея был, да на землю оседая обессилено, ответила тихо:
— Потому что не осталось у меня полноценной силы весны, лешенька. И не уверена я в ней, в силе ее. Все что точно есть — моя жизнь. Вот ее и отдала.
— Веська! — опустился леший на колени рядом со мной. — Но и весну ведь тоже отдала?
— Отдала, — и забрав клюку, легла наземь сырую. — Ты пойми, у чародея этого силу злоба черная
И тут удар меня настиг! Да такой, что на месте удержалась, лишь клюку в землю всадив, да за нее как утопающий хватаясь. Попытался было леший меня подхватить – его ударной волной снесло на самый край Соснового бора.
— Оставайся… — прохрипела, от боли сознание почти теряя, — там и оставайся, ближе не подходи… пожалуйста…
Не согласен был лешенька, да наказ выполнил – у самой кромки бора соснового остался стоять. А я, кровь с губ сплюнула, да попыталась подняться… и надломилась ветка под ногой, рухнула я наземь, и неудачно так, что ногу подвернула.
«Я отдам тебе удачу, она всегда будет тебе верна» — и я отдала, свою, всю без остатка.
А где-то там, далеко, Данир-чародей снова нанес удар, да злоба его была столь сильна, что не удержалась я на месте, отшвырнуло меня в сторону, спиной о сосну приложила – на землю рухнула почти бездыханной.
«Я подарю тебе силу, с каждым вздохом расти будет она», — и я отдала, всю свою силу, до капли. Но моя сила она с лесом была связана, а лес он завсегда растет, росла и сила Агнехрана сейчас, несмотря ни на что росла.
«Я вручу тебе очи, истину станешь видеть и днем и средь ночи» — и я отдала магу свое зрение, свое ведьмовское зрение, и едва он моими глазами увидел, сама я почти ослепла.
Но это сработало. Увидел Агнехран силу Данира-чародея, от нового удара увернулся, свой нанес, да только… Данир сильнее был. Чем он ударил мне неведомо, но ощутила я, с магией такой я в жизни ни разу не сталкивалась, да только нахлынула тьма на Агнехрана, да и остановилось сердце его… На миг всего, на единственный миг, потому что:
«Я вдохну в тебя жизнь, она спасет, даже если удар врага будет точен»…
И я вдохнула жизнь, и поняла, что забилось сердце его в тот же миг… как остановилось мое. А оно остановилось, скованное страшной чародейской магией, словно когтями нежити стиснутое с такой силой, что и не трепыхнуться. И лежала я, глядя в небо, едва виднеющееся между высоких крон сосен, и улыбалась, несмотря не на что. Потому что победила я, пусть даже и такой ценой. А впрочем какой? Кто я в этом мире жестоком, где один только лес мой Заповедный и остался пристанищем доброго и светлого?
— ВЕСЯ!!! — не мысленно позвал, а зарычал леший мой, чувствуя, как теряет ведунью свою…
Прости, лешенька, да не было
«Не печалься, — попросила мысленно, говорить я уже не могла, — Дарима подрастет, хорошей ведуньей станет. Леся и Ярина сильны как никогда. С нами вампиры, волкодлаки, бадзулы, моровики… Водя тоже с нами…»
Но не согласен был лешенька, и зарычал да так, что пригнулись верхушки деревьев:
— ЗАЧЕМ?!!
И правду ответила:
«По схеме той, что нашли, двадцать четыре чародея в Заповедный лес проникнуть только могли, а им восьми хватило, лешенька. Всего восьми. И от навкар лес наш мы чудом спасли, ты это не хуже меня понимаешь, а без Агнехрана не спасли бы и вовсе».
«Но ведь спасли же!» — леший простонал.
Сердце мое уже так долго не билось, в голове темнело, силы утекали как песок сквозь пальцы… А я сказать еще должна была:
«Это лишь первая группа была, лешенька, еще есть вторая… и я сомневаюсь, что одна…»
И потемнело в глазах, да так словно ночь непроглядная опустилась, вдох сделать попыталась было, да не сумела никак, ничего уже не сумела… Лишь ощутила, будто взлетаю к звездам, к самым звездам лечу. Они почему-то не сияли, словно тусклые стали, и к ним не то чтобы лететь, на них и смотреть то не хотелось вовсе, но смерть не спрашивает, смерть забирает безжалостно.
И вдруг остановился мой полет. До звезд оставалось рукой подать, а остановился он. И замерцали звезды пылью да песком, отразились блестками на платке черном эфы песчаной, что перед костром одиноким одна и сидела. И взглянула та эфа на меня глазами змеиными, да произнесла отрешенно:
— Что ж, ведьма лесная, права я оказалась — у тебя свой путь. Да только путь тот был материнским словом освещен, материнским последним желанием. А мать твоя, погибая, от всей души, от всего сердца кровоточащего, пожелала тебе удачи, Весена. Вот и везло тебе, завсегда везло, а ты свое везение другому отдала. Вот твое везение и закончилось, девочка.
И ощутила я песок, теплый, согревающий, мягкий. На него села, его рукой коснулась… И поняла, что не чудится мне это, и не бред сознания умирающего происходящее, а реальность, пусть и странная.
— Ты дар материнский себе вернуть можешь, ведьма, — продолжила эфа Черной пустоши, — и спасешься. В последний миг, но спасешься. Решайся, Весена.
На что решаться-то?
— Аедан…- говорить не могла почти, с трудом имя его аспидово выговорила.
Эфа ничего не ответила – лишь на огонь костра что горел перед ней взглядом указала. И вгляделась я, да и увидела. Смертный бой я увидала, и в бою том супротив одного Агнехрана – три десятка чародеев насмерть стояли, а Данирка-чародей позади всех, подлый злодей и в бою один-на-один соратниками прикрылся.