Лунный синдром (сборник)

Гиндесбург Фурзякин открыл дверь своей квартиры и увидел в прихожей жену. Жена мыла пол, выгнувшись дугой. Внушительных размеров таз был наполнен мутной и грязной водой, в которой плавала шелуха от семечек, скомканные комочки кошачьей шерсти и фантики от конфет. Фурзякин брезгливо наморщился.

— Чего нос воротишь, пистон пробитый? — сказала она, с силой кинув тряпку на пол.

— Запах какой-то странный, —

оправдался он.

На самом деле он испытывал отвращение не к запаху. Вид жены был тому виной. Жена убивала двух зайцев разом: делала уборку в квартире и сохраняла молодость лица, измазав его сметаной, поверх которой налепила круги огурца. Она напоминала печёную под овощами молочную свинью, поданную в прошлом году к столу в ресторане «Зульфия» на пятидесятилетие Гиндесбурга.

— Ишь, ты! Запах ему негож! Сымай калоши и копыта мой! — заявила жена, сверкнув из-под сметаны огнём блёклых очей.

Фурзякин немедля повиновался. Нырнув за дверь ванной комнаты, он поспешно стянул рабочий костюм и облачился в домашний халат. Ноги ополоснул тёплой водой и сунул в тапочки.

— Мне бы поужинать, — жалобно попросил он, приоткрыв дверь.

Жена в ответ фыркнула что-то нечленораздельное, похожее на внезапно выплывший из болотной жижи пузырь зловонного газа, что означало: ужин на плите, гнилоносный кобель!

Ужином оказались котлеты на пару, с привкусом хозяйственного мыла, и холодные, как забытые на зимней рыбалке черви, макароны. Наскоро поев, Фурзякин заварил себе чаю и просочился в гостиную, где уборка была закончена. Включил телевизор и стал смотреть новости.

В новостях сообщили, что премьер-министр снова посетил финансовый форум в Гааге, что на летних олимпийских играх российские спортсмены завоевали восемь золотых и четырнадцать серебряных медалей, а также принесли бронзу в соревнованиях по синхронному плаванию и гребле на каноэ. Также узнал Фурзякин, что со следующего квартала текущего года плата за электричество возрастёт, и что кактусы подсемейства опунциевых отличаются особым типом шипов — глохидиями. Крайне жёсткими и ядовитыми, попадание которых в пасть животных вызывает мучительные боли и судороги, влекущие за собой смерть.

Гиндесбург с наслаждением закрыл глаза и представил жену, съевшую такой кактус. Мечущаяся в агонии супруга с иссиня-чёрным лицом и глазами, готовыми вышвырнуться из орбит, подарила сознанию Фурзякина успокоение и негу. Но прекрасное видение было безжалостно разрушено ворвавшейся в комнату женой.

— Твой поганый гриб разросся, как тварь! Или ты эту дрянь изничтожишь, или я тебя, собаку паршивую, ночью порублю и ему скормлю!

— Да что ты, Ларочка, успокойся, — примирительно проблеял Фурзякин, — раз он разросся, я его разделю, и Фёдору отдам половину. Он давно просил.

— Отдам?! — возмутилась супруга так, словно ей предложили съехать из комфортабельной квартиры в грязный сарай, — Я его ращу, пою чаем с сахаром! А ты этому иждивенцу алкоголёзному за так?

Ну, нет! Вот ему, а не половину! — и показала супругу огромный розовый кукиш с жирным и уродливым большим пальцем.

— Да ведь…

— Иди сейчас же в унитаз смой! Я эту дрянь видеть не хочу, не то, что трогать! — и хлопнула дверью так, что у Гиндесбурга ёкнуло в груди.

Он, зная, на что способна супруга в моменты, когда её приказы игнорируют, отправился на кухню, где в трёхлитровой банке рос столь любимый им чайный гриб. Выбрасывать его было до жути жаль. Фурзякин знал, что гриб полезен и для желудка, и тонизирует лучше всякой минеральной воды. А уж как средству борьбы с похмельем — равных нет! Но жена! Перечить ей было делом столь же бесполезным, как воевать с торнадо при помощи пылесоса.

Взяв банку, Гиндесбург понёс её в туалет. Встав над очком отхожего места, он горестно вздохнул и накренил банку. И вдруг увидел, что со дна её поднялся крупный пузырь газа и медленно поплыл кверху. Когда он всплыл, гриб слегка приподнялся в центре, и по его поверхности прошла странная вибрация. Боковые слои гриба чуть раздвинулись и Фурзякин услышал:

— Не делай этого!

Он резко обернулся и понял, что дверь за ним заперта.

— Кто это сказал? — прошептал он.

— Я, — ответил гриб.

— Но ведь… Так не бывает. Ты же гриб. Ты не живой!

— Что за глупости? — возмутился гриб, завибрировав краями, — Конечно же, я живой.

— Да, но…

— Хочешь сказать, что если я гриб, то и живым быть не могу? — усмехнулся тот, — У меня даже есть имя.

— Имя? — удивлению Фурзякина не было предела.

— Имя моё Гао-Цзу. Но ты можешь называть меня проще, вторым моим именем Цзы. Должен предупредить: я отношусь к очень древнему и знатному роду. Я — первый император китайской династии Хань.

Фурзякин нервно сглотнул, подумав про себя: не подсыпала ли жена ему какой-нибудь отравы в ужин? Он где-то читал, что у отравленных перед смертью часто бывают галлюцинации. Фурзякин мотнул головой и снова накренил банку с твёрдым намерением слить гриб в унитаз.

— Эй, эй! — вскрикнул водоплавающий гриб, — Спокойнее. Я могу доказать, что и вправду живой!

— Как?

— Очень просто! Я знаю, где твоя Ларочка прячет деньги, — заявил гриб, придав голосу таинственную интонацию, — на кухне в правом шкафчике над плитой, прямо в банке с гречкой. Там что-то окола ста тысяч.

— Хм… — рассудил Гиндесбург, — если ты моя галлюцинация, то это окажется ложью. А если нет, то…

— Видишь как просто. Стоит только проверить, — приободрил хитрый гриб Цзы.

— Ладно. Побудь пока тут.

— Нет! Не оставляй меня, а то эта мегера меня выльет!

— И то верно, — согласился Фирзякин.

— Что ты там бормочешь, идиотина? — раздался вопль жены за дверью. Ручка в туалет в тот же миг спазматически задёргалась, и Фирзякин от испуга чуть не выронил банку. Гриб тревожно булькнул.