Лунный бархат
Шрифт:
На другом конце провода разразились целой бурей эмоций. «Мерзавка» и «ты у меня еще получишь» Женя расслышал так явственно, будто Лялин оппонент стоял в его комнате.
— Ты не поняла? — в Лялином голосе вдруг послышалось что-то очень странное, почти веселое. — Я умерла! Меня убили! По-настоящему убили! Как ты всегда говорила! Чужой мужик с ножом — потому что я поздно возвращалась! Ты все говорила правильно! И я теперь мертвая и больше никогда не приду!
Она медленно положила кричащую трубку на рычаг и повернулась к Жене с выражением мстительной радости.
— Злюка
— Нет, — сказала Ляля. — Почему? Я же сказала правду.
— Хорошие девочки с мамами разговаривают мягко и вежливо, — сказал Женя, скорчив менторскую мину.
— Это когда мамы разговаривают мягко и вежливо. И вообще — это живые девочки, — закончила Ляля с победоносным видом и зевнула.
Женя встал со стула.
— Нам уже давно спать пора, — сказал он. — Вампиры спят днем. Ты подымись на секундочку, я покрывало сниму, а то на нем кровь. Тебе удобно на тахте? Класс, спи пока там, а я буду в спальнике. Потом раскладушку купим.
Женя свернул покрывало в небрежный узел. Вытащил из шкафа спальный мешок. За стеной затрещал будильник, завозились, стукнули, затопали.
— Соседи проснулись? — спросила Ляля.
— Они…
Шаги переместились из комнаты в коридор и кухню, на кухне бесцеремонно забренчали посудой, включили воду… Женя раздраженно мотнул головой.
— Барыня Нина Петровна изволили встать… черт…
— Ничего, — сонно сказала Ляля. — Я все равно усну — спать так хочется…
— Конечно, спи, сестра…
«Барыня Нина Петровна» переместились в ванную. Щелкнули выключателем — и сипло, но громко выматерились, а уже через минуту грохотали кулаком в Женину дверь.
— Женька, мать твою ити, скажи своей бабе, пусть тряпки в кровище из ванны заберет! Совсем, туды т твою…
Женя в сердцах швырнул на пол постельное белье и выскочил в коридор, грохнув дверью. Через секунду Ляля услышала рык, от которого по коже пробежал мороз, и звук, похожий на металлический лязг захлопнувшихся створок капкана, а сразу за этим — хриплый вопль. Потом стало очень тихо.
Женя вошел в комнату с ворохом окровавленного тряпья. Он улыбался самой дружеской улыбкой.
— Ты ее — что? — шепотом спросила Ляля.
— Ничего, — Женя усмехнулся. — Так, пугнул немножко, чтобы не орала матом с утра пораньше и при порядочных людях. Но ты-то не боишься, правда?
Ляля улыбнулась в ответ и кивнула. По кухне порхали эфирные феи, не касающиеся пола, едва ощутимые, почти беззвучные. Ляля хихикнула и свернулась, не раздеваясь, на тахте уютным клубочком. Женя вздохнул, запер дверь в комнату на замок и расстелил спальник…
Сон был — как теплое молоко. Просыпаться отчаянно не хотелось.
Из сна вытащил голод. Голод вампиров, с большой буквы.
Ляля причесывалась и вздыхала. Женя смотрел на нее сочувственно.
— Плохо, сестренка?
— Налей мне вина глоточек…
— Совсем нестерпимо?
Ляля снова вздохнула. Закрутила белокурый хвостик резинкой. На ней были самые узкие и короткие Женины брюки, которые
Ей ужасно хотелось на улицу, и Женя это отлично чувствовал. Его тоже тянуло выйти из дома с ужасной силой, в комнате казалось душно и тесно, но он знал — это желание демона. Человеку внутри него на улице будет плохо. Вопли, предсмертные неслышные вопли…
— Пойдем погуляем, а? — Ляля примеряла Женину куртку, слишком большую, но большая — не маленькая, даже стильно. — Ну, просто походим, а?
Ну да, просто походим.
— Сейчас позвоню — и пойдем.
Женя придвинул поближе телефонный аппарат.
— Алло… это я, теть Надь… Ну да. Насчет того же. Вы как, сегодня придете?.. А можно не крольчат, а больших кроликов? Пару?.. Да гости у меня, теть Надь, а что там — один крольчонок на такую ораву… Ага, спасибо, я подойду минут через двадцать пять… Ага, до свидания.
Когда он повесил трубку, Ляля уже завязывала шнурки на туфлях.
— Ты идешь?
— Иду я, иду — куда я денусь…
Женя запер дверь в квартиру. На лестнице было душно и темно, зато улица встретила дивным вечером. Осенний терпкий настой тополей, березового листа, увядающей травы, земли, мелкого дождя был так нежен, так сладок, так ласкал душу, что Ляля замерла у входа в подъезд в восхищенном трансе, только глазея вокруг и вдыхая запах ночного города. Женя ее не торопил. Ему было знакомо это состояние — он и сам дышал медленно и глубоко, смакуя октябрь, как драгоценное вино.
— У, здорово, — пробормотала Ляля, с трудом придя в себя через несколько минут. — А почему это так… как бы… Ну…
— У тебя восприятие поменялось, — сказал Женя. — Ты теперь чувствуешь острее.
— А я думала, вампиры вообще ничего такого не чувствуют. Только злость.
— Ну да. Это у тебя после голливудских фильмецов такое мнение сложилось, ангел мой? Бред собачий. Кто каким был при жизни, таким и в Инобытии будет. А злиться нам с тобой пока как будто не на кого.
— Не знаю, — проговорила Ляля задумчиво. — Не уверена.
— Ладно уже, философ с хвостиком. Пойдем, а то кроличья мама нас не дождется.
Кролики были как серые одуванчики. Они сидели в большой круглой корзинке веселой тетки в пуховом платке. Тетка улыбнулась Жене приветливо.
— Сестренка твоя?
— Сестренка…
— Ты, вон, предложи сестренке — пусть вырастит да разводит. Если все равно кроликов готовите…
— Хорошо бы, да негде нам, тетя Надя. В коммуналке живем.
— Только что в коммуналке…
Ляля сгребла кроликов в объятия. Женя попрощался и пообещал звонить. Оба, не сговариваясь, быстро проскочили переход в метро и вылетели на улицу с бьющимися сердцами, будто сбежали с места преступления. Пролетели освещенное яркими рекламными огнями пространство, автобусную и троллейбусную остановку, строй ларьков — и оказались как-то сами собой на заросшем кустами пустыре, куда почти не долетал уличный свет.