Лунные пряхи
Шрифт:
Я сбросила сумку с плеча и поставила ее среди цветов. Потом опустилась на колени у заводи и погрузила ладони в воду. Солнце припекало мне спину. Момент необузданного восторга прошел, счастье уже не било через край — осталось лишь ощущение глубокого физического удовлетворения.
Я наклонилась, чтобы напиться. Вода была ледяной, чистой и жесткой — пьянящее вино Греции, столь ценное, что с незапамятных времен каждый источник охранялся своим собственным божеством, наядами речек и ручьев. Без сомнения, и сейчас какая-то наяда охраняла этот ручеек, затаившись и выглядывая из-за свешивающихся
Столь разыгравшееся воображение вызвало у меня улыбку, и я снова нагнулась, чтобы напиться.
В глубине водоема, за моим собственным отражением, что-то светлое мелькнуло на фоне зелени. Чье-то лицо.
Это было столь созвучно моим мыслям, что, размечтавшись, я несколько мгновений даже не обращала на него внимания. И лишь потом до меня стало доходить — классический пример того, что называют замедленной реакцией, — и фантазии стали уступать место осознанию действительности. Я замерла, потом посмотрела снова.
Я была права. Из-за отражения моего плеча на меня смотрело из зеленых глубин чье-то лицо. Но это был не ангел-хранитель источника. Это был человек, мужчина — в воде отражалась его голова, и он сверху наблюдал за мной. Кто-то внимательно разглядывал меня из-за выступа скалы, возвышающейся над ручьем.
Когда прошел первый испуг, я решила, что особенно тревожиться не стоит. Одинокому страннику в Греции нет нужды бояться случайно встреченного бродяги. Наверняка это какой-нибудь молоденький пастушок, заинтересовавшийся появлением здесь иностранки. Возможно, он даже спустится и поговорит со мной, если не слишком застенчив.
Снова склонившись к ручью, я вдоволь напилась, потом ополоснула руки. Вытирая их носовым платком, я по-прежнему видела отражение лица, подрагивающее в растревоженной воде.
Я обернулась и посмотрела вверх. Ничего — голова исчезла.
Меня это даже позабавило, и я продолжала ждать, не сводя глаз с вершины скалы. Голова вновь появилась — украдкой, прямо-таки воровски, так что, несмотря на весь мой здравый смысл, несмотря на все, что я знала о Греции и греках, мне вдруг стало тревожно, по спине пополз холодок. Здесь было нечто большее, нежели просто застенчивость: как-то уж очень таинственно эта голова появлялась, дюйм за дюймом, из-за скалы. А увидев, что я смотрю на него, мужчина этот исчез более чем таинственно.
Да, это в самом деле был мужчина, а не мальчик-пастушок. Несомненно грек — с темным, красно-коричневым от загара лицом, квадратным и волевым, с темными глазами и с черной копной густых, как баранья шерсть, волос, что является одним из главных достоинств мужчин-греков.
Я успела лишь мельком его разглядеть, прежде чем он исчез. Озадаченная, я всматривалась в то место, где только что была голова. Затем, хотя и понимая, что он вряд ли может по-прежнему видеть меня, я тем не менее поднялась на ноги с подчеркнуто беззаботным видом, взяла свою
И тут я увидела хижину пастухов.
Тропинка, которую я раньше не заметила, узенькая, протоптанная овцами дорожка, вела через заросли асфоделей к укромному уголку под скалами, где и стояла хижина, прилепившись к утесу.
Это был небольшой домик с покатой крышей, без окон — такие обычно строят в Греции в отдаленных местах и они служат пристанищем для мальчиков-подростков и мужчин, чья работа заключается в том, чтобы пасти коз и овец на склонах гор. Иногда их используют для дойки овец и прямо тут же, на месте, делают сыр. А порой, в грозовую погоду, они служат убежищем и для самого скота.
Хижина, маленькая и низкая, была грубо сработана из бесформенных каменных глыб, а образовавшиеся щели замазаны глиной. Сверху она была покрыта хворостом и сухими ветками; затерявшись среди камней и кустарника, хижина была практически незаметна издалека.
Но в таком случае появление наблюдателя становилось вполне объяснимым. Человек этот — вероятно, пастух, его отара, без сомнения, пасется на каком-нибудь горном лугу, выше скал, где он лежал. Он услышал, что кто-то идет, и спустился взглянуть, кто это.
Всколыхнувшаяся было тревога улеглась. Чувствуя себя совершенной дурочкой, я застыла в нерешительности среди зарослей асфоделей, раздумывая уже, не остаться ли здесь.
Миновал полдень, солнце перемещалось на юго-запад, припекая мою маленькую площадку на вершине горы. И вдруг первый предостерегающий сигнал — на цветы упала чья-то тень, казалось, меня словно окутали черной пеленой, желая удушить.
В испуге я взглянула вверх. Со скалы, высившейся рядом с ручьем, с шумом сыпалась галька, слышались шаги, и внезапно грек спрыгнул прямо на мою тропинку.
В какую-то долю секунды все вдруг представилось ясным и понятным. Сама тому еще не веря, я осознала: случилось невозможное и мне грозит опасность. Я увидела его темные глаза, злобные и в то же время настороженные. А в руке он сжимал — что было совсем уж невероятным — острый нож.
Я словно одеревенела, не в силах вспомнить греческие слова, крикнуть ему: «Кто вы? Что вам надо?», не в силах убежать от него, броситься сломя голову вниз по горе. Я не могла даже позвать на помощь в этой безбрежной, оглушающей, необитаемой тиши.
Но конечно же, я попыталась это сделать. Вскрикнув, я повернулась, чтобы убежать.
Наверное, ничего глупее я бы сделать не могла. Он сразу же набросился на меня. Поймал, резко подтянул к себе и крепко стиснул. Свободной рукой зажал мне рот. Он что-то бормотал еле слышно, шепотом, — наверное, проклятия или угрозы, но я ничего не понимала, охваченная ужасом. Я боролась изо всех сил, словно в кошмарном сне. Кажется, я пнула его ногой и ногтями расцарапала ему запястья. Помню стук падающих камней и лязг металла, когда он уронил нож. На мгновение рот мой оказался свободным, и я снова закричала. Но вместо крика у меня вырвалось лишь пронзительное шипение, едва слышное. Да и в любом случае помощи ждать было неоткуда…