Лунатики
Шрифт:
– Поэтому неудивительно, что большинством голосов все, обсуждавшие эту проблему, приняли соломоново решение, - закончил затянувшийся научный обзор Морис.
– Что при любой глубине гипнотического сна нельзя внушить кому-либо поступки, противоречащие его моральным принципам. Отсюда следует, что и заставить кого-нибудь гипнотическим внушением совершить настоящее преступление тоже невозможно, во всяком случае, человека порядочного, не рецидивиста какого-нибудь закоренелого, готового и без всякого понуждения зарезать родную мать за несколько раппенов [раппен сантим, мелкая монета, сотая часть швейцарского франка].
– Ясно, - с удовольствием
– "Орлы мух не ловят". Чем меня всегда пленяет наука - в том числе и ваша достопочтенная психиатрия, психология - так это тем, что достоверно установленных фактов у нее куда меньше, чем сомнений и предположений. Поэтому всегда можно на любой трудный вопрос ответить надвое - и так, и этак. Пусть каждый выбирает, что ему больше нравится. А от меня требуют, чтобы я непременно поймал преступника да еще доказал, что он виновен. Зачем я не послушался в свое время моей почтенной матушки и не стал ученым? А ведь есть тем более такие науки, где вообще полное раздолье для любых теорий. Скажем, астрофизика. Обожаю слушать лекции о том, что, по мнению ученых, происходит на далеких планетах и звездах. И всегда восхищенно думаю: "Вот же врут!" А пойди проверь, попробуй их уличить.
Жан-Поль произнес это с таким чувством, так выразительно, что мы с мужем расхохотались. Гренер с удовольствием нам вторил. Но все же невеселый получился смех.
– В самом деле, Морис...
– начала я, но муж остановил меня жестом.
– К сожалению, во многом вы правы, Жан-Поль, - сказал он.
– Но наука не может существовать без сомнений и споров. И всегда сомнений и гипотез в ней будет больше, чем бесспорных, окончательно установленных фактов. Иначе наука просто прекратится. Но, возвращаясь к тому конкретному случаю, какой всех нас интересует, кажется, могу вас порадовать. Некоторые исследователи высказывали мысль, которая мне кажется весьма любопытной и верной. Вероятно, для опытного гипнотизера есть способ обойти моральные преграды в сознании усыпленного им человека.
– Каким образом?
– При всей своей полноте и грузности Гренер сейчас чем-то напоминал поджарого сеттера, вдруг почуявшего дичь и замершего в охотничьей стойке.
– Очень несложным. Достаточно внушить человеку, будто он вовсе не совершает преступление, а выполняет нужное, благородное дело.
– Стреляет не в человека, а в тигра или в бешеную собаку? Подсыпает в стакан не яд, а спасительное лекарство?
– Вот именно, - кивнул Морис.
Я слушала их, и мне стало по-настоящему страшно. Неужели возможно такое злодейство?
– И видимо, можно таким способом внушить человеку, будто он спасает от мнимых врагов секретные документы, перепрятывая их из сейфа в какой-нибудь фальшивый тайник, вроде дупла дерева или просто ямки, вырытой в указанном месте, - продолжал рассуждать вслух Гренер.
– И он это сделает и даже не будет знать, кто их оттуда вынет. Так?
Морис кивнул и добавил:
– Больше того: человек этот и помнить ничего не будет об этом задании, потому что одновременно ему внушат в том же гипнотическом сне все забыть. Может, лишь со временем он начнет понемногу что-то смутно припоминать...
– Но никому об этом не скажет, ибо кто ему поверит, - понимающе кивнул комиссар.
– Подумают, просто хитрая уловка, попытка оговорить ни в чем не повинного честного врача.
– Вот именно. А уличить того практически невозможно: ведь гипноз в отличие
– Ловко!
– покачал головой Гренер.
– И никаких сообщников, ничего не надо платить тому, чьими руками совершена кража. Все деньги достанутся тебе. Вполне вероятно, перед этим похитил секреты, обошедшиеся "Эрлифу" так дорого, тоже Гросс по внушению Федершпиля, но не разбогател, мы проверяли. А тот наверняка положил в банк солидную сумму. Ничего не скажешь, ловко.
Он произнес это с искренним восхищением знатока, профессионала. Меня даже покоробило немного.
– Сварю вам еще кофе, - сказала я, вставая.
Но комиссар остановил меня:
– Спасибо, я и так засиделся. Немедленно ухожу. Только, в свою очередь, удивлю вас. Ради чего же я нагрянул, как грабитель, в такой поздний час.
Он достал из кармана записную книжку, отыскал в ней чистый листик, вырвал его, написал на нем несколько цифр и доложил бумажку на стол, сказав:
– Е-33-55-44. Правда, легко запоминается?
Мы с мужем молча смотрели на него, ожидая объяснений.
– Этот телефон мне сразу запомнился, когда я просматривал вместе с другими ее бумагами записную книжечку Урсулы Егги. Еще помогло мне его запомнить то, что возле этого номера почему-то не было записано никакой фамилии. Я проверил, у кого установлен этот телефон, и он никаких подозрений у меня не вызвал. Ведь у медиков между собой могут быть и деловые, и всякие интимные отношения. И если они друг друга хорошо знают, зачем записывать имя и фамилию приятеля, их не забудешь и так...
– Это телефон Вальтера Федершпиля?
– спросил Морис.
Комиссар кивнул.
– Значит, он ее тоже гипнотизировал? По какому поводу?
– Это нам предстоит узнать. Пока мы установили, что она тоже имела с ним дело, как и Петер Гросс. И теперь я вижу, как глупо ошибся, не заинтересовавшись тогда этим Федершпилем, - комиссар с досадой хлопнул широкой ладонью по столу.
– Искал ложку, а она у меня в руке была. Меня загипнотизировало, что он тоже медик, коллега Урсулы. А искал каких-либо ее подозрительных связей с посторонними лицами. Мало ли врачей и медицинских сестер упоминалось в ее записной книжке! Меня заинтересовало, почему возле такого запоминающегося номера не оказалось никакой фамилии. Но истолковал я это неверно. Посчитал, будто с Федершпилем у них была какая-то интрижка, потому она и записала лишь номер его телефона, не желая упоминать фамилию. А на самом деде, конечно, все обстояло как раз наоборот: Урсула записала номер телефона, узнав его впервые, механически, услышав от кого-то или вычитав в рекламном объявлении и не подумав, что он и так легко запоминается. А потом уже забыла вычеркнуть. Фамилию же записывать не стала потому, что не хотела, чтобы кто-нибудь узнал о ее интересе к этому Федершпилю. Как с точки зрения психологии?
– повернулся он к Морису.
– Вполне логично, - кивнул тот.
– Она все это могла проделать действительно машинально, автоматически, почти бессознательно: и записать номер, и, наоборот, не указывать фамилию.
– А почему Федершпиль не внушил ей вычеркнуть из книжечки свой номер, чтобы окончательно замести следы?
– спросила я мужа.
– Почему не внушил Петеру Гроссу забыть его адрес и фамилию?
– А зачем? Это, наоборот, послужило бы уликой, доказывало, что он внушал им нечто преступное, если хочет скрыть, что они имели с ним дело, ответил вместо Мориса комиссар Гренер.