Луна прерий
Шрифт:
Делла замерла с недочищенной картофелиной в руках, размышляя о том, сколько лет могла провести с матерью и как много потеряла, не сделав этого.
– Из-за дождя уровень воды поднялся. Если вы хотите что-то помыть или постирать – воды теперь у нас предостаточно. – Камерон поставил котелок с водой. – У вас грустный вид.
– Я вспомнила свою мать.
– Расскажите мне о ней, – попросил он, когда они сидели, попивая кофе.
– О моей матери? Она осталась вдовой, когда мне было четыре года. Отца я почти не помню. Мама всегда была занята.
– И вы поняли друг друга?
– Я уехала в Атланту и больше не видела маму. К тому времени как мы с Кларенсом поженились, война была в самом разгаре, поэтому о поездках никто и не помышлял. Мама умерла незадолго до гибели Кларенса. А что случилось с вашей семьей?
– Я уже говорил, что мой отец был судьей. Мать боролась за права женщин и вступала в разные общества. Нам с сестрой полагалось читать газеты, чтобы за ужином мы могли обсуждать главные темы.
– Думаю, мне понравилась бы такая семья.
– Судьи всегда возлагают на окружающих большие надежды. Но мы с Селией разочаровали отца. Он сделал все, чтобы она поступила в университет, но она выскочила замуж. И еще он был категорически против того, чтобы я шел на войну.
– Как умерли ваши родители? – спросила Делла.
– Отец посадил одного человека за решетку, и его жена застрелила «несправедливого», по ее мнению, судью. За год до этого мать заразилась корью на одном из своих собраний и скончалась через неделю.
– А Селия умерла во время родов? – тихо спросила она.
– Да.
Как и Делла, Камерон был одинок, и это причиняло ему страдания.
– Что ж, – проговорила Делла через минуту, – думаю, ужин готов.
Время после ужина было самым тягостным. В такие вечера, как этот, когда в темном небе сверкали далекие звезды, а прерии казались пустынными и бескрайними, Делле хотелось верить в то, что они единственные люди во всей Вселенной.
Что могут сказать друг другу два последних человека на земле? Особенно если одного из них снедают тайные мысли и фантазии, которые нельзя высказать вслух.
Свет от костра падал на его губы. Делле хотелось зарыться пальцами в его волосы. И она снова подумала о том, похожи ли поцелуи одного мужчины на поцелуи другого. А заодно вспомнила, какие тугие мышцы на торсе Камерона и как он обнял ее там, на террасе.
Делла попыталась взять себя в руки.
– Хотите посвистеть? – Все, что угодно, лишь бы выбросить эти мысли из головы.
– Если не возражаете.
Сначала осторожно, потом все более уверенно они насвистывали разные мелодии.
– У нас неплохо получается, – сказала Делла, когда они остановились. У нее уже устали губы. Наклонив голову, она хитро посмотрела на Джеймса. – Если вам когда-нибудь надоест быть легендой, мы сможем зарабатывать на сцене.
Несколько мгновений он смотрел на нее в недоумении,
– Порой вы бываете очень игривой!
Его слова были ей приятны, главным образом потому, что вот уже много лет она не считала себя игривой. Или кокетливой, что почти одно и то же. Делла смутилась и махнула рукой в сторону своей постели.
– Уже поздно. Я просто… – Произносить слово «постель» в присутствии мужчины было нелегко… Маму это шокировало бы. И свекровь тоже. Как и любую женщину. Но Делле хотелось быть выше предрассудков, однако не получалось.
– Спасибо, что разделили со мной такой прекрасный вечер.
– Мне тоже было приятно.
Глядя на него, она подумала, что вытягивать губы для свиста – это одно, а для поцелуя – совсем другое. Когда вытягиваешь губы для свиста – это может показаться забавным, но когда для поцелуя – тут уже не до смеха.
Делла не знала, смотрит ли Камерон, как она забирается в постель, однако подозревала, что смотрит, и ощутила стыд. Но ей еще предстояло привести в порядок волосы. Иначе утром их не расчешешь. Да и спать с распущенными волосами не очень-то удобно.
Она повернула голову к костру и успела краем глаза уловить движение: Камерон поспешно отвернулся. Значит, он все-таки смотрел на нее. Осознание этого вызвало у нее радость. Но Делла понимала, что это плохой знак.
Вдруг ее осенило. Ведь можно заплести косу и так ходить весь день. Вокруг ни души.
Делла повернулась спиной к костру. Она досчитала до ста и перевернулась на другой бок, украдкой наблюдая за Камероном сквозь опущенные ресницы. Он сидел у костра, следя за угасавшим пламенем, держа в руках кружку с кофе. Интересно, о чем он думает? О завтрашнем дне? О том, что ему приходится поступаться своими привычками? О том, почему стал легендой и героем?
Или, может, о ней?
С тихим стоном Делла повернулась на живот и уткнулась лицом в тощую подушку. Она не должна думать о нем. Только о Кларенсе и Клер.
Куда ни взгляни, во все стороны тянулись бесконечные грядки с тыквами, простираясь плавными волнами кудрявых побегов и нежных цветков до самой линии горизонта.
Прекрасные лепестки должны были бы порадовать ее, но вызывали лишь тревогу.
Делла опустилась на колени между грядками, осознав, что она босая и в одной ночной рубашке. Она притянула руку к цветку, страстно желая заглянуть в него и в то же время страшась этого.
С замиранием сердца она отогнула один лепесток и обнаружила внутри цветка ребенка. Малыш свернулся в бутоне, как в колыбельке.
Малютка сердито махнул крошечным кулачком, и Делла отпрянула, к горлу подступил комок.
Делла в панике стала метаться по грядкам, заглядывая в бутоны. В каждом лежал младенец.
– Не бросай меня! – кричал он.
– Возьми меня с собой!
– Мама! Мама! Мама!
Зажав уши, Делла кружилась в бескрайнем море распускающихся бутонов. Вьющиеся плети тянулись к пей, словно пытаясь опутать и удержать.