Луна и солнце
Шрифт:
На палубе Люсьен пристально вглядывался в рассветное мерцание моря, надеясь заметить Шерзад. Спрятав свою сломанную и затупленную шпагу в ножны, он опирался на нее и одновременно держался за леер, готовясь к очередному приступу морской болезни.
К нему подошла Мари-Жозеф.
Люсьен поднял на нее глаза:
— Вы совершенно, абсолютно великолепны.
Она встала рядом с ним на колени и взяла его за руку.
Капитан поклонился королю:
— Корабль готов вернуться в Гавр, ваше величество, но я не могу гарантировать спокойное море.
Мари-Жозеф
— Хорошо, — откликнулся его величество, — возвращайтесь в Гавр.
И тут где-то вдалеке совершенную гладь моря нарушил едва заметный всплеск.
— Смотрите! — воскликнула Мари-Жозеф. — Вон там! Она там!
— Это всего-навсего рыба, — проворчал капитан, однако, если над его страхами не могла возобладать жажда сокровищ, это оказалось под силу велению короля. Капитан взял курс на Шерзад, но выставил на носу матроса с лотлинем и наотрез отказался ввести корабль в пещеру, которую укажет Шерзад.
— Вдруг она задумала нас погубить, ваше величество? — с опаской произнес он. — Взгляните на карту, учтите ветер. В пещеру-то мы войдем, а вот сможем ли выйти?
Мари-Жозеф изнывала от беспокойства, пока матросы спускали на воду шлюпку. Они не хотели брать с собой ни ее, ни даже Люсьена, но король, забравшись в шлюпку, потребовал, чтобы Мари-Жозеф сопровождала его, и ни словом не выразил своего неудовольствия, когда по веревочной лестнице к ним спустился Люсьен.
«Он надеется, что в маленькой лодке моему другу станет еще хуже», — осуждающе подумала Мари-Жозеф. Однако, к ее облегчению, Люсьен стал лучше переносить качку.
Матросы налегли на весла, следуя за Шерзад, но не скрывали своих опасений. Как только им казалось, что пассажиры их не слышат, они начинали взволнованно перешептываться. Они боялись Шерзад, боялись каких-то новых ее уловок, боялись засады. Мари-Жозеф не могла винить их за это. Более того, она не могла бы винить Шерзад, если бы худшие опасения матросов оправдались.
Русалку она замечала только изредка. Шерзад тоже боялась сетей и ружей, взрывов и залпов, боялась, что ее оглушат и, бесчувственную, вновь возьмут в плен. Она замерла в нерешительности у входа в пещеру, готовая в любой миг броситься в бегство.
Мари-Жозеф остановила шлюпку в опасных водах, едва скрывавших острые, словно когти, утесы. У входа в пещеру Шерзад взвилась над водой, взмахнула раздвоенным хвостом в воздухе, нырнула и была такова.
— Это здесь, — сказала Мари-Жозеф.
Матросы разделись до пояса и, подняв брызги, один за другим попрыгали за борт.
— Отправьте на поиски всех ваших людей, — повелел король.
— Ваше величество, — возразил капитан, — остальные не умеют плавать. Они должны сохранить силы, да и жизнь, — ведь кому-то надлежит отвезти нас обратно.
— Что ж, хорошо, — неохотно согласился король.
Ныряльщики
— Русалка коварно обманула вас, мадемуазель де ла Круа, — сказал король.
— Корабли с сокровищами прямо под нами, — пролепетала Мари-Жозеф.
— Ныряйте! — приказал король измученному матросу.
Мари-Жозеф запела, прося у Шерзад более определенных указаний, но не получила ответа.
— Она уплыла. Возможно, я больше ее не увижу.
Она заплакала, и только прикосновение руки Люсьена хоть немного смогло ее утешить.
Далеко-далеко морскую гладь нарушил едва заметный всплеск, потом другой, потом третий, и еще, и еще… Внезапно испугавшись, Мари-Жозеф задрожала.
В фонтане брызг на поверхность всплыл тот самый смертельно усталый матрос: он бился, брыкался и выкрикивал что-то бессвязное. Его товарищи всплыли вслед за ним. Гребцы схватились за пики и весла, опасаясь появления акул.
— Во славу его величества!
Ныряльщики воздели руки. Золото и драгоценности, которые они сжимали в ладонях, снова увлекли их под воду. Они с усилием доплыли до шлюпки и стали высыпать сокровища к ногам короля.
Мари-Жозеф и Люсьен возвращались в Версаль в закрытом экипаже, в самом конце длинного каравана, груженного сокровищами. Его величество ехал в открытой коляске. Ацтекское золото покрывало его словно доспехи, украшало конскую упряжь и даже спицы колес. Повозки с сокровищами сопровождала сотня мушкетеров. Подданные выстраивались вдоль дороги, кричали «ура!» своему монарху и с удивлением рассматривали караван.
Мари-Жозеф выглянула из-за тяжелых занавесок. Сквозь щель немедля проникла дорожная пыль, донеслись крики толпы.
— Он должен признать, что был не прав, — сказала Мари-Жозеф, — это мы были правы!
— Нет, — возразил Люсьен. — Ему не важно, кто был прав, а кто нет. Важно лишь, что мы ему не повиновались.
— Но это какой-то абсурд.
— Он никогда не позволит себе простить нас, — с театральным вздохом произнес Люсьен. — Я смиренно приму всю тяжесть монаршего гнева… Коль скоро он не пошлет нас на галеры и не отправит в море до конца наших дней.
Мари-Жозеф сумела улыбнуться в ответ. Люсьен повернул рукоять своей шпаги-трости и вынул сломанный клинок.
— Он недурно мне послужил.
— И Шерзад. И мне.
Он вложил шпагу в ножны и закрепил рукоять. В полумраке экипажа взгляд его ясных светло-серых глаз касался Мари-Жозеф столь же нежно, сколь его пальцы — ее ладони.
Мари-Жозеф придвинулась из угла к нему поближе. Она взяла его руку, стянула перчатку и стала одно за другим снимать кольца. Она заколебалась было, дойдя до тяжелого перстня с массивным сапфиром, но он не остановил ее. Она сняла с его пальца кольцо его величества и прижалась щекой к его ладони.