Луна и солнце

Макинтайр Вонда Нил

Он даже не мог претендовать на почетное боевое ранение. Ни когда повозка разбилась, накренившись у моста, ни когда его тряской трусцой везла упряжная лошадь, он не получил ни царапины. Но для того чтобы боль, не оставлявшая его ни на минуту, превратилась в огненную пытку, не требовались никакие внешние раздражители.

Люсьен убедился, что провоцирует приступ, как правило, неудобство.

«А неудобство, — думал он, — может настичь нас в любой момент. Но надо признать, нынешний хуже некуда».

Король спешился и направился во дворец. Его спутники, сомкнув ряды, встали вокруг плотным кольцом. Места Люсьену они не

оставили; его положение при дворе уже отошло в прошлое. Когда явилась стража, остальные придворные ускакали, даже не обернувшись и не удостоив его взглядом. Люсьен не мог винить их. Любой, кто осмелился бы его защитить, рисковал разделить его участь.

Стража окружила пленников и отвела в караульную Парадных покоев. Люсьен тяжело опирался на шпагу-трость и с трудом держался на ногах. Если бы мушкетерам не пришлось тащить Шерзад, он не вытерпел бы муки и потребовал бы внести себя в караульную на руках. Русалка, поникнув в сети, запричитала, словно плача по покойнику. Дотащив ее до караульной, мушкетеры поспешно бросили свою ношу и ретировались.

— Дайте ей воды, прошу вас, — взмолилась Мари-Жозеф, — или она заболеет! Пожалуйста, заклинаю вас, дайте ей попить!

— Будьте любезны, дайте попить всем нам, — попросил Ив. — И позвольте нам сесть. Мы всю ночь провели на ногах.

Мольбы Ива привели Люсьена в раздражение.

«Что же вы не принимаете смиренно страдания, а еще священник», — мысленно съязвил Люсьен, но преодолел искушение и не стал насмешничать.

Безупречно учтивый, капитан мушкетеров послал за вином и водой. Его подчиненные принесли стулья. Ив без сил упал на стул, облокотившись на колени и спрятав лицо в ладонях. Мари-Жозеф села столь осторожно и медленно, что Люсьену закралась мысль, уж не ранило ли ее, когда разбилась повозка. Он хотел подойти к ней. Он хотел утешить ее; он хотел, чтобы она утешила его. Но стражники, конечно, не пустили бы его; единственное, что ему сейчас оставалось, — это сохранять чувство собственного достоинства.

Капитан предложил Люсьену стул.

— Неужели вы полагаете, что я позволю себе сесть в присутствии его величества? — суровым тоном осведомился Люсьен.

Тростью он указал на портрет Людовика, и это движение тотчас отозвалось болью в спине и в обоих плечах.

— Прошу прощения, месье де Кретьен, — сказал капитан. — Но тогда выпейте вина.

Один из мушкетеров разлил вино. Ив жадно поднес кубок к губам.

— Пью за здоровье его величества! — Люсьен поднял кубок, неподражаемо надменным жестом салютуя портрету Людовика, и осушил его одним глотком.

Капитан присоединился к тосту.

— Нет, благодарю вас, — пробормотала Мари-Жозеф, когда один из стражников предложил ей вина. — Не хочу проявить неуважение к его величеству, но… не могу.

Тут Люсьен понял, почему она чувствовала себя неуютно и вела себя столь скованно, почему не пила, хотя в горле у нее явно пересохло и отказалась она с явным сожалением, и почему она столь смущена.

— Позвольте мадемуазель де ла Круа выйти в уборную, — украдкой попросил Люсьен капитана.

Капитан заколебался было, однако ему, как и всем придворным, была известна способность Людовика не опорожнять мочевой пузырь часами, а также его обыкновение путешествовать, не задумываясь об удобстве дам. Он поклонился Люсьену и приказал своим людям проводить всех троих пленников в уборную.

— Однако поторопитесь,

его величество с минуты на минуту потребует вас к себе.

Оставшись в одиночестве, Люсьен прислонился к стене, прижавшись лицом к прохладному камню. Его била дрожь.

Капитан прислал пленникам воду и полотенца. Люсьен кое-как отер грязь, отряхнул перчатки и поправил одежду. Ему хотелось переменить белье. В таком виде он не смел предстать пред очи короля, его рубашка промокла от пота и холодила спину. Он так и не привык к холоду, неизменно сопровождавшему огненную боль. Он испытывал большое искушение отпить кальвадоса из карманной фляги, но пламя яблочной водки не в силах будет побороть пламя у него в спине. Он отцепил белую ленту со своей карусельной шляпы, вымокшей и представлявшей жалкое зрелище, и стянул ею сзади свой не менее пострадавший парик.

— А как быть с русалкой, месье де Кретьен? — спросил капитан, когда он вернулся. — Она что, помочится на ковер?

— На этот вопрос может ответить мадемуазель де ла Круа, ей виднее.

— Не знаю. — Мари-Жозеф отпила большой глоток из кубка и не стала возражать, когда капитан наполнил его снова. — Шерзад никогда не бывала в доме, никогда не видела ковра, она и в толк не возьмет, что делать в уборной.

— Она не хочет пить.

Один из мушкетеров возвышался над Шерзад с бутылкой воды. Русалка не помочилась на ковер, но пролила на него воду из бутылки.

— Пожалуйста, пустите меня к ней, — попросила Мари-Жозеф.

Капитан позволил Мари-Жозеф встать на колени рядом с русалкой. Люсьен приковылял к ним. Ив помедлил, но, не выдержав, тоже присоединился. Люсьен положил руку на плечо Мари-Жозеф. Она накрыла его ладонь своей, согревая и волнуя. Ему показалось, будто тепло ее прикосновения чуть-чуть утишило его боль.

— Дорогие друзья… — прошептала Мари-Жозеф.

Голос ее дрогнул. Она погладила Шерзад по плечу, по бедру, сплошь в синяках. Плавательная перепонка на руке у Шерзад была порвана. Запекшаяся кровь покрывала лодыжку; синяки пятнали горло. Она лежала закрыв глаза и едва слышно причитала. Мари-Жозеф поднесла к ее губам бутылку с водой. Русалка не шелохнулась.

— Сударь, вы не позволите мне взять вино?

Капитан передал ей бутылку. Она вылила на ладонь несколько капель и смочила пересохшие губы Шерзад. Русалка нежно, как во сне, слизала вино.

— Его величество повелевает вам явиться.

Мари-Жозеф об руку с Люсьеном вступила в Салон Аполлона. Ив шел позади, склонив голову и спрятав руки в рукава рясы. Слева и справа от них шествовала стража. Шерзад внесли в Салон, опутанную сетью. Стоны русалки эхом отдавались в гулком помещении.

Люсьен не дрогнув встретил взгляд его величества. Сидя на троне, король взирал на своих бывших фаворитов. Рядом с ним стояли монсеньор и Мэн, Лоррен и Шартр, суровые и безмолвные. Один лишь месье смотрел на пленников с состраданием. Только он посмел выразить им сочувствие, но даже он не в силах был помочь.

На лбу у Люсьена выступила испарина, рука судорожно сжала набалдашник трости. Отдав поклон его величеству, он с трудом выпрямился.

Мари-Жозеф присела перед его величеством в глубоком реверансе, но ее внимание было всецело поглощено Люсьеном. «Он ранен? — с тревогой подумала она. — Неужели он пострадал, когда разбилась повозка? Никогда прежде не видела, чтобы он уступал своему недугу».