Луна и солнце
Шрифт:
Церковь искала доказательства того, что земные женщины совокуплялись с водяными. Искала и находила. Она обрекала на смерть любую женщину, родившую ребенка-карлика, ибо такой младенец был неоспоримым свидетельством того, что она отдавалась дьяволу.
«Морские люди отныне видели в земных людях врагов».
Мари-Жозеф в ужасе смотрела, не в силах отвести взгляд, на свой рисунок: колесованную женщину бросают в море, ее ребенок-карлик прижимается к ее груди, медленно опускается на дно вместе с ней, тонет. И тут слуга забрал
Он стал демонстрировать иллюстрацию зрителям. Пока большинство аплодировало Мари-Жозеф и ее трагическому повествованию, слуга успел поравняться с графом Люсьеном и попытался торопливо пройти мимо, но тот схватил его за запястье, остановил и взял у него из рук рисунок.
«Еще совсем недавно та же участь, что и женщину на рисунке, могла ожидать мою мать. Еще совсем недавно так же, как этого ребенка, могли утопить меня», — подумал Люсьен.
Русалка внезапно смолкла.
— Это все. — Голос Мари-Жозеф задрожал. Она обернулась к морской женщине. — Как ты могла, за что?
Русалка пронзительно вскрикнула, бросилась спиной в бассейн, подняв целый сноп брызг, и издевательски захохотала, как не способна захохотать ни одна тварь. Если прежде Люсьен сомневался, что русалка — разумная женщина, то теперь у него исчезла и тень сомнений: он готов был поверить всему, что скажет о ней Мари-Жозеф, и даже больше.
Охваченный гневом, Люсьен встал и покинул шатер. Он не хотел, чтобы кто-то увидел, как он теряет самообладание.
Люсьен сел у Зеркального бассейна. «Если броситься в воду, — подумал он, — можно как-то остудить ярость. Но если я брошусь в воду, точно утону. Так что уж лучше буду кипеть от злости».
— Граф Люсьен! — К нему подбегала бледная от отчаяния Мари-Жозеф. — Простите меня, я не хотела, уверяю вас, я правда не хотела, неужели Шерзад могла так жестоко!..
— Имейте смелость, по крайней мере, признаться, что вы мне отомстили.
— Я вам отомстила? За что?
— Я же отверг ваши чувства…
— А я сейчас стремлюсь с вами поквитаться, как оскорбленная кокетка? Сударь, как вы могли подумать…
— А чего вы ожидали от безобразного, уродливого карлика? — наконец не выдержал Люсьен.
— Граф Люсьен, я люблю вас.
— Что ж, это ваш злой рок.
— Ваша душа прекрасна. От меня не укрылась ваша доброта…
Она помедлила.
— Разве вы не поняли, что я сказала? Я люблю вас.
— Меня любят многие женщины. Я весьма щедр, а потом, я опытный любовник.
— Вы очень надменны, сударь.
— Я ведь предупреждал вас, и у меня есть основания для высокомерия. Мой род восходит к паладинам Карла Великого, в то время как многие нынешние герцоги и маркизы — обыкновенные выскочки… Я пользуюсь доверием короля. Я наследник огромных поместий и богатств…
— Мне это безразлично! — воскликнула Мари-Жозеф. — Если бы
— Вот как? Выходит, если бы я был голодающим крестьянином, которого подвергают порке за то, что он не в силах заплатить налоги, пока его хижину разоряют солдаты его собственного короля, — вы бы любили меня по-прежнему?
— Вы же атеист, а я все равно люблю вас.
Это прозвучало так смешно, что присущее Люсьену чувство юмора победило гнев. Он рассмеялся, а когда приступ веселья прошел, сказал Мари-Жозеф:
— Мадемуазель де ла Круа, если бы я родился в крестьянской семье, меня еще в колыбели продали бы цыганам. Или утопили бы, как ребенка в рассказе Шерзад.
— Помилуйте, сейчас это было бы невозможно. С вами бы такое не произошло.
— Мадемуазель де ла Круа, вам нужен муж.
— Да, граф Люсьен, — мягко сказала она.
— Я никогда не женюсь. И никогда не произведу на свет дитя.
— Но у вас все складывается чудесно. Вас любит король, вас все уважают…
— Меня терзает боль, — внезапно проговорился он, открыв то, что много лет таил от всех, кроме возлюбленных…
— Никому не удается избежать боли…
— Вы не имеете представления, о чем говорите, — перебил он, раздраженный ее самоуверенной неосведомленностью. — Я испытываю боль каждое мгновение. Кроме тех, когда люблю женщину. — Он помедлил, а затем продолжал: — Если я люблю женщину, если по-настоящему полюблю, то неужели решусь передать свой недуг детям, которых она может мне родить? Вам нужен муж, вам нужны дети. Я никогда не женюсь и никогда не произведу на свет дитя.
— Если мы выбираем любовь, — возразила она, — то Господь Бог не дает нам выбора, у нас все равно родятся дети.
Он не выдержал и рассмеялся.
— Бог тут совершенно ни при чем. Даже совершенно лишенный воображения любовник способен вспомнить о предохранении. Есть только один способ зачать ребенка, но тысячи способов заниматься любовью… Я никогда не женюсь, — повторил он.
— Зачем вы мне это говорите? — воскликнула она. — Почему просто не сказать, что вы не питаете ко мне никаких чувств, что вы не любите меня?
— Потому что я обещал всегда говорить вам правду, если таковая будет мне известна.
Она замолчала, мучимая надеждой и замешательством.
— Вы по-прежнему хотите быть со мной? — спросил Люсьен.
— Я… Грешно задавать такие вопросы, граф Люсьен. Я не могу… — Она покраснела и, запинаясь и беспомощно разводя руками, произнесла: — Церковь не одобряет… Мой брат никогда бы не позволил…
— Меня совершенно не волнуют церковные установления или требования вашего брата. Меня волнует лишь одно: чего хотите вы?