Луна доктора Фауста

Эррера Луке Франсиско

– Чтоб тебя! – сплюнул Лимпиас. – Это мне наука: не иметь дела с извращенцами.

Обратный путь был куда трудней: голод и жажда косили людей.

Снова пошли дожди, но, по счастью, на пути повстречалась деревушка. Здесь индейцы чоке не проявили к ним враждебности, они научили испанцев употреблять в пищу вместе с маисом муравьев, пауков и скорпионов. Ливни отрезали отряд от всего мира. Томительно тянулись месяцы. Странная напасть вроде чесотки приключилась с людьми и лошадьми. Лошади плешивели, у них лезли гривы и хвосты, брюхо раздувалось. Им

так не хватало соли, что они принимались жевать вывешенную на просушку одежду своих хозяев. И несмысленные твари, и существа, наделенные разумом и бессмертной душой, мерли как мухи: тридцать человек отправилось на тот свет, столько же лежало при последнем издыхании на спинах уцелевших от мора коней. Медленным шагом побежденных двигалось войско назад.

Сильно поредевший отряд снова разместился в том самом шалаше, что выстроили для него приветливые индейцы, и тихой пристанью, надежнейшим убежищем казался им этот убогий кров.

Гуттен, присев на обрубок дерева, печально и рассеянно созерцал раскинувшуюся перед ним равнину, а в десяти шагах от него падре Тудела и Вельзер, силясь постичь ход его мыслей, глядели на своего предводителя задумчиво и уныло.

«Все из-за его упрямства», – думал капеллан.

«Как не похож ныне Филипп на того юношу, которого я встречал когда-то в доме моего отца», – размышлял Вельзер, охваченный светлым чувством печали.

«Правильно сказал ему индеец в красной шапке, – текли мысли священника, – эта дорога ведет не к богатству, а к гибели. Нам следовало идти на Макатоа».

«Он был свеж и розовощек в Аугсбурге, а теперь цвет ланит его так темен, что, если б не русые волосы и борода, он сошел бы за индейца».

«Не могу понять, отчего наши люди, доведенные до отчаянья упрямством Гуттена, не подняли против него оружие, не предали его смерти. Педро Лимпиас – законченный негодяй. Он завидует и Гуттену, и Вельзеру и втихомолку порочит обоих, обвиняя их в противоестественной связи. Какой усталый и удрученный вид у его милости. Бедняга! Что-то дальше будет?»

А Филипп тоже перебирал в памяти события последних лет, искал ответ на многие вопросы, не дававшие ему покоя. Глубокие морщины прочертили его чело, серебряные нити сверкали в бороде.

«И я еще сетовал, что приходится скакать по дорогам империи с поручениями государей. Я, которого эрцгерцог Фердинанд считал братом. Я, который был доверенным и приближенным слугою императора!.. – думал Филипп. Ему слышались звуки лютней и скрипок, виделись разукрашенные к коронации улицы Рима. – Я повстречал там прекрасную герцогиню, я ел фазанов и каплунов за королевским столом. Боже, зачем променял я воды Дуная на эти илистые потоки?!»

– Что с вами, ваша милость? – жалостливо спросил священник, наклоняясь к нему. – Вы так сумрачны и угрюмы… Неужто вера в господа покинула вас?

– Нет, падре! Просто я вспоминал отца. Он часто повторял мне: «Секрет успеха – в упорстве. Тот, кто позволяет унынию одолеть себя, достоин презрения. Истинный рыцарь предпочитает ломать себе не голову,

а шею. Вперед, сын мой, только вперед, предоставь мудрствовать другим. А до тех пор, пока ты, отправляясь на небеса, не увидишь на земле бездыханное свое тело, о смерти нечего и думать!»

Филипп улыбнулся этому воспоминанию. Нет такой неудачи, которая сломила бы его, и за это надо сказать спасибо бургомистру Кёнигсхофена. С честью выдержит он это испытание, ибо без мук и крови ничего добиться нельзя. Целый год блуждал он в потемках и вот теперь наконец нашел правый путь к Эльдорадо. Он вернется в Германию богачом. Он возродит былую славу дома Гуттенов. Он заставит принцев и вельмож уважать себя. У него будут самые горячие скакуны, самые нарядные одежды, самая красивая жена на свете.

– Мы пойдем вперед, падре! – воскликнул он, отогнав от себя печальные думы. – Мы победим!

– Славно, ваша милость! – подхватил Тудела, зараженный его уверенностью.

– Ура! – эхом откликнулся Вельзер-младший. Вместе с ними Филипп вошел в шалаш, где вповалку лежали его воины.

– Друзья мои! – обратился он к ним, и все обернулись на его ликующий голос. Одни поглядели на него с сочувствием, другие с любопытством. – Больше месяца торчим мы в этой дыре. Силы наши восстановились. Думаю, что теперь уж мы доберемся до Эльдорадо.

Слова его не вызвали никакого отклика и были встречены молчанием. Педро Лимпиас сплюнул на три шага. Падре Тудела не без робости оглядывал безучастные лица солдат. Гуттен принялся горячо убеждать их:

– Пусть не смущают вас ваши мытарства и то, что мы, дав такого крюку, пришли туда, откуда вышли. Не будь этого, мы не знали бы наверное, что Макатоа – это преддверие Эльдорадо.

Лица солдат были по-прежнему каменны. Филипп, не колеблясь и не теряя решимости, сказал твердо и властно:

– Я отправляюсь в Эльдорадо. Беру с собой двоих. Охотники сопровождать меня – шаг вперед!

Первым сделал этот шаг Варфоломей Вельзер. За ним – Хуан де Кинкосес, а за ним, к вящему удивлению Филиппа, – Педро Лимпиас.

– И на меня можете рассчитывать, – сказал Диего де Монтес.

Вызвались идти: Мартин Артьяга, Санчо Брисеньо и Хуан Гевара, Алонсо Пачеко, Дамиан де Барриос, портной Луис Леон и другие, числом более сорока.

– Ну, сеньоры, – сказал растроганный Филипп, – если Писарро с тринадцатью воинами покорил Перу, отчего бы и нам не повторить его подвиг, нас ведь в три раза больше.

«Так-то оно так, – подумал священник, – да есть разница: Писарро был сыном потаскухи, а ты – младший брат епископа».

25. АМАЗОНКИ

Отряд бодро и весело шел по долине к Гуавиаре. Лишь на двадцатый день его остановила река.

– Поглядите, какая она широкая и как стремительно несет свои воды! – воскликнул Лимпиас. – Бьюсь об заклад, что на том берегу – заветный Макатоа.

Солдаты с восхищением и боязнью глядели на могучий пенистый поток, надвое разделивший долину.