Луна доктора Фауста
Шрифт:
– Прощайте, милые! – с грустью промолвил Филипп. – Храни вас бог.
И вот впервые за три года нога его ступила на улицу христианского города.
Навстречу им высыпала целая толпа. Испанцы и индейцы обнимали участников экспедиции. Спира, сойдя с коня, лишился чувств, и Филипп поспешил к нему на помощь. Губернатора положили на носилки.
– Поскорее отнесите его домой! – приказал Филипп.
– С благополучным прибытием, – прозвучал у него за спиной чей-то голос.
Гуттен обернулся.
– Здравствуйте, Хуан де Вильегас! –
– Куда они его потащили? – в недоумении воскликнул он.
– Много чего произошло, дон Филипп, пока вы отсутствовали, – ответил Вильегас. – Хорхе Спира смещен. Теперь нами управляет судья Николас Наварро.
Через несколько шагов Филипп повстречал Гольденфингена.
– Слава тебе господи! Я уж думал, тебя на свете нет!
– И я тревожился за вашу жизнь, сударь! Мне удалось привести назад только сорок пехотинцев и девять кавалеристов. Какой-то рок преследовал нас… Хочу вас предупредить: жители Коро очень враждебно настроены против его милости и всех немцев. Тут я расстанусь с вами.
Гуттен поглядел вслед понуро уходившему моряку и медленно направился к своей лачуге.
Едва переступив порог, он повалился на кровать и уснул мертвым сном.
Когда он проснулся, индеец принес ему еды и сообщил, что епископ Бастидас находится в Коро.
«Я должен немедля увидеться с ним!» – подумал Филипп и, приведя себя в должный вид, вышел на улицу, где его тотчас окликнул высокий седовласый старец. Филипп не сразу узнал хирурга Диего Монтеса де Оку. Рядом с ним стоял человек средних лет, крепкого сложения и внушающей уважение наружности, назвавшийся Хуаном Кинкосесом.
– Дон Хуан – один из тех, кого привез с собой его преосвященство, – представил его хирург. – Это правда, что вы добрались чуть не до самого Эльдорадо? Так по крайней мере бахвалятся ваши люди.
– Правда, – отвечал Филипп, разглядывая мрачные лица прохожих.
– Боюсь, что скоро наш городок опустеет: все бросятся за сокровищами. Уже сейчас в народе взахлеб говорят о невероятных богатствах, которые вы все-таки сумели раздобыть.
Хирург подтвердил сказанное Вильегасом:
– Спира был отставлен сразу после того, как Вильегас и Дамиан де Барриос предали огласке его злодеяния.
Гуттен стремительно повернулся к нему и едва сдержал гримасу отвращения.
– Хотя дон Хорхе Спира, – продолжал тот, ничего не замечая, – даже и отдаленно не явил нам образцов той жестокости, которой составили себе печальную славу Альфингер и Федерман.
Лицо Гуттена смягчилось, и он вновь принялся разглядывать лица сновавших мимо горожан. Они отводили глаза или отвечали на взгляд Филиппа взглядами подозрительными и злобными, из чего он заключил, что худая слава губернатора Хорхе Спиры распространяется и на него.
– Такова, друг мой, природа человека, – изрек хирург. – Люди из кожи вон лезут, чтобы снискать благоволение власть имущего, и сторонятся его
– Но почему, дон Диего, вы не таковы?
– Я хитер, расчетлив и удачлив. Сейчас меня называют достопочтенным, а несколько лет назад – разбойником. Я полагаю, что Фортуна улыбается вам, хотя, на сторонний взгляд, вам и не везет.
– Творится настоящее безумие, дон Филипп, – взволнованно заговорил епископ, облобызав Гуттена. – Как вы бледны, измученны и оборванны! Неудивительно! Негодяй Спира столько времени таскал вас за собою по лесам и горам! Ведь его сместили уже года два с половиной назад, заменив Федерманом, но этот прохвост так нетерпелив, что, не успели вы покинуть Коро, куда-то увел своих людей. Он даже не узнал о своем назначении.
Утерев обильный пот и залпом осушив стакан кукурузной водки, епископ чуть заплетающимся языком продолжал:
– Пришлось мне отправлять должность губернатора, хотя я ненавижу Коро. Здесь ведь никому ни до кого нет дела, никто никого не слушает, никто никому не повинуется. Губернатора могут прогнать сами горожане или же аудиенсия, а не то он просто спятит на манер вашего земляка Генриха Ремблота, который носил, уподобившись королеве Иоанне, глубокий траур по случаю кончины своей обезьянки. Тот, кто правит сейчас, начисто лишен разума – мозгу у него меньше, чем у мула. Мы с ним на ножах; я жду не дождусь, когда и его прогонят с должности. Да, кстати, – произнес он, пристально оглядев Филиппа, – если Федермана нет на свете – а я боюсь, что столь длительное отсутствие его объясняется именно этим, – никого достойнее вас на посту губернатора и капитан-генерала я не вижу.
– Но, ваше преосвященство…– начал Филипп.
– Ни о чем не тревожьтесь, мой друг, положитесь на меня.
Тут только епископ спохватился, что, заболтавшись, не представил Филиппу сидевшего рядом с ним священника – лысоватого человека средних лет с живыми и умными глазами.
– Познакомьтесь, дон Филипп, с падре Фрутосом де Туделой. Опытность его не знает себе равных, и советы его оказали мне неоценимую помощь в том, чтобы все поставить на свои места.
– Весьма рад, сеньор Гуттен, – любезно произнес священник, не вынимая сцепленных рук из рукавов сутаны. – Несколько лет назад я имел счастие побывать в вашей прекрасной отчизне.
– Падре Фрутос – ближайший друг и наперсник Бартоломе де Лас Касаса, столь ценимого нашим государем, – доверительным тоном сказал епископ.
– Вы преувеличиваете, ваше преосвященство, – отвечал священник. – В бытность мою в Толедо я был его прихожанином, только и всего.
– Сейчас я вас обрадую, Филипп, – сказал епископ, доставая из шкатулки два письма. – Это вам!
Одно письмо было от Морица, второе – от Даниэля Штевара. Оба были отправлены полгода назад. Епископ Мориц писал пространно и туманно. Штевар – точно и едко.