Луна доктора Фауста

Эррера Луке Франсиско

– Двоюродным братом, – сокрушенно отвечал Филипп. – Однако я все равно очень люблю его, – добавил он, поборов смущение.

Кардинал благодушно улыбнулся.

– Ну что же: ваша семья нашла кого противопоставить ему. Ваш брат, епископ Мориц, – истинный столп веры. А ваш батюшка, бургомистр Кёнигсхофена? А граф Нассау, ваш крестный отец?

– Благодарю вас, ваше высокопреосвященство, – низко поклонился Филипп.

– Давно ли вы видели императора? – с каменным лицом осведомился герцог.

– Не

более трех месяцев назад. По прибытии в Испанию я имел счастье лицезреть его в Толедо.

– Вы, кажется, его старый знакомый? – все так же безразлично спросил герцог.

– С восьми лет, ваша светлость, я состоял при его особе, а потом он отправил меня на службу к его величеству королю Фердинанду.

Герцог, словно вызнав у Филиппа все, что ему было нужно, подозвал дочь. Беседа была коротка, молодые люди едва успели обменяться несколькими словами, как, повинуясь немому приказу отца, Бланка отошла, шепнув Филиппу:

– Завтра вечером я с моей дуэньей буду гулять в саду Алькасара.

Было еще светло, когда Филипп вернулся в гостиницу маэсе Родриго, где остановился и Федерман.

– Господин капитан-генерал в своих покоях. Он только полчаса назад пришел и, конечно, еще не спит.

Дверь была приотворена. Гуттен без стука вошел в комнату и при свете ночника увидел Федермана, сидящего в изножье кровати. Ему почудилось, что он плачет.

– Что с тобою, Клаус? Отчего ты в таком унынии?

– Да так, пустое, – отвечал тот, тщетно пытаясь принять бодрый вид. – Наши хозяева братья Вельзеры отменили мое назначение.

– Что ты такое говоришь?

– То, что ты слышишь. Воспользовавшись тем, что я, как помощник Альфингера, несу ответственность за все его огрехи и промашки, они заменили меня неким Хорхе Спирой. Этот малый превосходно знает, откуда ветер дует, и шагу не ступит, не посоветовавшись сперва с Вельзерами. Ну ничего, Филипп: я все-таки остался вторым человеком в Венесуэле, а ты, стало быть, передвинулся на третье место.

Рано утром трактирщик Родриго разбудил Гуттена:

– К вашей милости прибыл монах из Германии и привез известия от епископа Морица.

– От Морица? Скажи, что я немедля спущусь к нему.

– Никуда не надо спускаться, господин Гуттен, – звучно проговорил кто-то по-немецки, и Филипп, обернувшись, увидел монаха, голову которого окутывал глухой капюшон.

Это бесцеремонное вторжение взбесило Гуттена, но незнакомец, нимало не смутясь и не спрашивая разрешения, уселся на единственный табурет.

– Весьма рад видеть вас, – произнес он, уставясь в пол. – Его преосвященство епископ Эйхштадтский посылает вам свое благословение.

– В добром ли он здравии?

– Его мучила подагра, но лекари утверждают,

что божьим соизволением этот недуг скоро пройдет. Епископ Мориц, – сказал он, немного помолчав, – советует вам безраздельно довериться новому начальнику экспедиции Хорхе Спире, к которому он питает приязнь и уважение.

– Я сызмальства приучен повиноваться, – сухо отвечал Филипп, – и не привык обсуждать тех, кому должен подчиняться.

– Епископ Мориц особо ценит ваше благоразумие, – сказал монах, откидывая капюшон.

Филипп с изумлением увидел перед собой Георга фон Шпайера, человека со шрамом.

– Почему вы оказались в обличье францисканца? Почему вас называют Хорхе Спирой?

– Выслушайте меня, господин Гуттен, – с обычной своей властностью сказал Шпайер. – Прежде всего не спрашивайте, почему я оберегал вас по пути в Геную, ибо есть тайны, которые надлежит хранить как зеницу ока. Скажу вам только, что у банкиров Вельзеров длинные руки и они ревностно пекутся об интересах короны, независимо от того, известно об их деяниях императору или нет.

От этого сухого, неприязненного тона Филиппа бросило в дрожь.

– Перемена же моего имени объясняется очень просто: испанцы, среди которых я прожил немало лет, на редкость не способны к изучению чужих наречий. Не в силах правильно выговорить мою фамилию, они окрестили меня Хорхе Спира. Теперь о моем одеянии: это не маскарад. Я – член братства францисканцев и в зависимости от обстоятельств меняю мирское платье на сутану. Да, я не только воин и купец, но и служитель бога, – процедил он сквозь зубы, – надеюсь, вы не истолкуете мои слова превратно.

– Ни в коем случае, – не задумываясь, отвечал Гуттен. – Готов повиноваться вам. Приказывайте – я подчинюсь.

– Что ж, преосвященный Мориц не ошибся, так лестно отозвавшись о вас. Теперь я и сам вижу: вы добросердечны и старательны. Если бы это зависело от меня, я тотчас бы сделал своим помощником именно вас. Но делать нечего, придется вам пока побыть на третьем месте, – снова раскатился он своим каркающим смехом.—, Могу я рассчитывать на вашу преданность?

– В полной мере, сударь.

– Прекрасно. Если все в порядке, как уверил меня Альберт Кон, мы отплываем через четыре дня, из Пуэрто-де-ла-Саль, севильской гавани. Спустимся по реке до Санлукара-де-Баррамеды, где соединимся с остальной флотилией. Ступайте с богом. Избегайте сомнительных знакомств.

Несмотря на то что до отплытия оставалось очень мало времени и великое множество дел, Филипп не позабыл юной герцогини и ее слов, сказанных ему в Алькасаре. Образ красавицы неотступно преследовал его.

Спира, сидя за широким кедровым столом, давал своим подчиненным последние наставления.