Луэлла
Шрифт:
– Да-да, конечно, заходи, -засуетился я. Ошеломленный новым обликом Луэллы, я застыл напротив нее как соляной столб. А она стояла напротив меня на лестничной площадке, знакомая и чужая одновременно...
– Понимаешь, все так неожиданно, - бормотал я, семеня следом за Луэллой, которая сразу же направилась в мою комнату.
– Я сижу, читаю, и вдруг ты...
Такая...
– я замолчал, подыскивая подходящее слово.
– Необычная, наконец смог выговорить я.
– А что ты читал?- не оборачиваясь, спросила она. Причем спросила столь безразличным тоном, словно ее не интересовал мой ответ.
Я и не ответил.
Нет, не такой представлялась мне наша встреча. Я думал, что когда прилетит
Но вот Луэлла вернулась. Вернулась неожиданно - а настроение почему-то совсем непраздничное. Нет ощущения радости. Потому что вернулась не она.
Не совсем она...
Другая...
Повзрослевшая. С мудрым недетским взглядом взрослых глаз. И с выпуклыми холмиками на груди...
Луэлла вошла в мою комнату, по хозяйски заняло мягкое кресло у окна.
Бросила взгляд на книгу, которая лежала на письменном столе вниз страницами.
– "Сто лет тому вперед", - прочитала она заголовок. Взяла книгу в руки, пролистала и, вздохнув, положила себе на колени.
– А ты, я вижу, ничуть не переменился, - ядовито заметила она.
– Никак не можешь выкинуть из головы всякую чепуху. Зачем оно тебе? Пойми, что самый страшный злодей, придуманный писателем, не идет ни в какое сравнение с тем, что происходит на самом деле. Твоих космических пиратов нельзя сравнить с кшакшами, которые никакие не злодеи и не космические пираты, но от этого никому не легче... Пойми это, прошу тебя, - добавила она совсем тихо. А потом глянула на меня с печальным укором и, вздохнув, добавила еще тише - как выдохнула:
– Да, Андрэ, это так...
И замолчала. Надолго...
Надвинулась неловкая тишина, которая могла длиться бесконечно. Она неприятно давила на уши - как вода в реке, когда ныряешь с головой. И, чтобы отогнать непривычную тяжесть тишины, а заодно и разговорить Луэллу, я сказал, пытаясьпридать голосу немного бодрости:
– Расскажи мне что-нибудь о своей планете...
– Что ты хочешь услышать?
– встрепенулась Луэлла.
– Ну, как ты там живешь, как там вообще дела?
– На Ауэе очень хорошо! Лучше некуда!
– резко бросила она, пронзив меня ледяным взглядом. Словно я спросил о чем-то очень неприятном или запретном, на что наложено строгое табу.
– У нас все замечательно! Я же когда улетала, говорила тебе, что мы очень могущественные! Но вот... Луэлла запнулась. Плотно сжала тонкие, бледные губы. Лицо покрылось красными пятнами. Словно она была серьезно больна...
Луэлла резко вскочила с кресла, зачем-то рванулась к окну, отодвинула кисейную занавеску и выглянула на улицу. Затем резко повернулась:
– Пошли со мной!
– Куда?
– опешил я, - на Ауэю, что ли, полетим?
Луэлла глянула на меня так, что я понял, что сморозил глупость.
– Нет. Туда не надо, - отрывисто бросила она, сморщившись, словно от боли.
– Мы пойдем в наш двор.
– Зачем?
– еще сильней удивился я.
Луэлла не ответила. Мне даже показалось, что, занятая своими мыслями, она и вопроса не услышала. Ее беспокойный взгляд рассеянно блуждал по комнате, словно Луэлла хотела что-то найти, но никак не могла отыскать, и это было причиной ее беспокойства. Наконец ее взор остановился на книжной полке, где стояли собрания сочинений русских классиков, и Луэлла сказала:
– Видишь ли, Андрей, я очень давно не была в нашем дворе. Три года. Да, это так... У вас на Земле прошли три месяца, а у нас три года. В разных частях
– Луэлла слабо улыбнулась.
– Не ожидал, - выдохнул я. И добавил: - Ты теперь другая, а я...
– Да брось ты!
– Луэлла судорожно махнула рукой. Так обычно отгоняют назойливых мух.
– Ты, я вижу, немного не в себе от этого открытия. И по этой причине не знаешь, как ко мне относиться. Ведь правда?
Я кивнул. Луэлла, как всегда, была права...
– А ты относись как и раньше, - посоветовала она.
– Будто все по-прежнему.
Прошу тебя как друга, считай, что не было этих трех лет. Ладно?
– Ладно...
– Вот и хорошо, - улыбнулась Луэлла. Но улыбка все равно была совсем другой. И эти маленькие холмики, обозначающие грудь... Что ж, придется привыкать к новой Луэлле...
– Я давно не была в своем дворе, - тихо проговорила Луэлла.
– И очень хочу туда. Очень хочу увидеть Фиделину. Но... Не знаю, как... Она, наверное, ничего не знает обо мне?
– Знает, - сказал я, понимая, что мое сообщение обрадует Луэллу. Так и случилось...
– Правда?- оживилась она, и в ее глазах начали медленно зажигаться теплые огоньки.
– Ты ей рассказал? И она тебе поверила?
– Поверила...
– Это хорошо! Ты не можешь, Андрей, представить себе, как это хорошо! радостно воскликнула Луэлла. В глазах сверкнула сумасшедшая, отчаянная радость.
– Почему?
– спросил я.
Луэлла отошла от окна. Пересекла комнату из конца в конец и села на диван рядом со мной. Она была предельно возбуждена, взбудоражена. Глаза сверкали огнем, дыхание стало сбивчивым, горячим. И мне стало как-то очень неуютно, неловко рядом с ней - все-таки рядом со мной сидела не моя ровесница, а взрослая девушка! Я слегка отодвинулся от нее. От этих сумасшедших черных глаз. От этого горячего дыхания. От этих холмиков на груди, которые почему-то особенно пугали меня. И в тоже время манили - мне хотелось смотреть только на эти высокие выпуклости...
Это было новое, прежде неизвестное мне ощущение. И оно меня пугало...
Но Луэлле, видимо, не было никакого дела до моих переживаний:
– Я не думала, что все сложится так хорошо, - сбивчиво говорила она, обжигая меня горячим дыханием.
– Я очень давно не видела Фиделину. Три года... И теперь, когда я снова на Земле, и когда уже все решено и поздно идти назад, я хочу напоследок увидеть свой двор. И Фиделину. Потому что мы с ней кубинки. Соотечественницы.
– Луэлла грустно улыбнулась.
– Понимаешь, Андрей, сейчас я снова чувствую себя кубинкой. Снова вошла в роль, придуманную мне на Земле ауэйцами, которые не предполагали, что я захочу навсегда остаться кубинкой. Да, я понимаю, что я не настоящая землянка и не настоящая кубинка. А Фиделина настоящая. И я хочу быть, как она...
Фиделина мне как сестра... И мне бы очень хотелось быть кубинкой и жить на Кубе, как Фиделина... но я не знаю, что станет со мной. Может быть, все обойдется, но... Я все равно уже никогда не смогу увидеть Кубу... И потому хочу напоследок увидеть свой двор.
Я мало чего понимал в бессвязной и сумбурной речи Луэллы. Что для нее решено? Почему "иностранный двор" и Фиделину она хочет увидеть напоследок?
Несомненно, она чем-то встревожена, поэтому и оказалась на Земле. Но почему она не рассказывает мне о своей тревоге? Может быть, ей трудно собраться с мыслями? И почему она так хочет быть кубинкой? Да, я тоже неравнодушен к Кубе, к кубинцам, и представься мне такая возможность, наверняка не отказался бы недолго пожить на этом сказочном острове и почувствовать себя настоящим кубинцем...