Луч
Шрифт:
— Был учеником, а нынче сам работает.
Маленький резчик бил по резцу деревянным молотком, похожим на срезанный шар. Глаза его были прищурены, как у заправского мастера, пальцы левой руки уверенно держали стальной резец. По временам он оттопыривал губы и склонял голову набок с видом каллиграфа, выводящего затейливые буквы. Иногда он отрывался от работы и окидывал Радусского холодным внимательным взглядом. В этом взгляде сквозили настороженность и недоверие умудренного опытом взрослого человека. Вскоре пан Ян вспомнил, где он видел этого мальчика.
— Давно ты сам работаешь? — спросил он у мальчика, усаживаясь напротив.
— Какое там — сам! Вдвоем с Матеушем тянем помаленьку. За молоток он уж не берется, совсем почти ослеп, так что я работаю, а он мне помогает. Плиту ли поднять или камень привезти из Сап. Кто же станет со мной разговаривать?
— А это чьи дети?
— Да чьи же?.. Мои.
— Твои? — смеясь, воскликнул Радусский.
— Мои. Два брата и сестра.
— А родители у вас есть, пан мастер?
— Нету. Мать давно померла, а отец этой весной.
— А отец что, тоже был резчиком?
— Э, где там, ваша милость, — вмешался старик. — Отец его, покойник, простой был человек. Прямо сказать, батрак деревенский. Жил тут у нас, еще когда я сам работал. Выпивал, что и говорить, но хороший был человек. Спал вон там в углу, с ребятишками вместе, когда жена его умерла. И здоровый мужик был, только напала на него вдруг какая-то хворь… Велели ему в усадьбе кобылу ободрать — за всякую работу брался, — ну, и заразился паршой, что ли. Говорили, будто сап это, только не знаю, разве может такая болезнь пристать к человеку?
— Я слышал об этом… — сказал Радусский, глядя на маленького резчика затуманившимися глазами. — Значит, ты сын этого человека? Ты его сын? И эта девочка, и мальчик, и этот вон крошка тоже его дети? Так вот, значит, как…
— Да. Он его сын. Раньше, когда все они тут жили и работы было много, Шимек, бывало, все смотрел, как резец надо держать, любопытно было ему. Пригляделся это он и еще маленьким стал мне камни отесывать. А как подрос, я его к Фиолковскому определил, приятелю в Сапах. У него там большая мастерская. Не то, что моя… Что и говорить, прекрасное заведение. Взял он его. И не зря. Ты, Шимек, верно, там года четыре пробыл?
— Четыре года и семь недель.
— Ну, вот! Подучился малый. Может, и подмастерьем у Фиолковского стал бы, да где уж там… Старик, отец его, совсем расхворался, что мне было делать с этой мелюзгой? Выгнать — жаль… Кормил это я их, кормил, да и говорю: я уж вовсе слепну, день и ночь над камнем сидя. Пускай же хоть Шимек идет ко мне в помощники. Накатали мы письмо, марку наклеили за семь копеек, бросили письмо в ящик, готово дело. Явился наш Шимек. А когда Петр умер, стали мы вдвоем работать, только тут на меня свалилась беда. Правым глазом совсем не вижу, да и левым еле — еле. Буквы еще покрасивей ему нарисую, да мастерская на мое вроде имя, а работа вся на нем…
— И хорошо
— Да нет, ваша милость, какой там памятник можно сделать в Лжавце? — ответил старик. — Мрамор тебе нужен, тащи его из Сап. А на чем и как его тащить? Только и работаем, что на деревенских, на мещан, на бедноту всякую. Вытешешь крест из песчаника, вот и весь памятник. Заказала тут большую надгробную плиту сестра каноника из Колейн, хочет на могилу мужа поставить, да не смог я закончить. Сейчас он вот работает, но не скоро справится, хоть и видал такую работу и брался уж за нее.
— Ас мелюзгой что думаешь делать? — спросил пан Ян у молодого резчика. — Мальчишку своему ремеслу, что ли, обучишь?
— Кто его знает, что с ним делать?.. — ответил Шимек, мельком взглянув на брата. — Озорник он! Сам не знаю, как с ним быть… Непутевый, удержу ему никакого нет. Только в дверь шмыгнет, и след его простыл, ищи его на другом конце города.
— А сестра? Я вижу, она вам помогает.
— Известно, помогает… Хоть похлебку на огонь поставит, и на том спасибо.
— Отдал бы ты ее в прислуги?
— А кто ее возьмет, ваша милость, такую оборванку?
— Я бы взял, — сказал Радусский. — Мне как раз нужна… горничная. У меня дочка ее лет, вот бы они вместе… то есть она бы смотрела за ней.
Молодой резчик оперся дрожащей рукой на плиту, откинул со лба волосы и смотрел то на Радусского, то на Матеуша, который перестал прикладывать примочки к глазу и прислушивался с разинутым ртом.
— Какая из такой пигалицы прислуга, ваша милость, — тихо проговорил мальчик. — Она тут бегает к нашей тетке, смотрит, что как готовить, да только по — господски ей не потрафить…
— Готовить ей сразу и не придется. Посмотрим. Хочешь пойти со мной, маленькая? — обратился он к девочке, которая теребила фартук.
Прежде чем она осмелилась посмотреть на своего будущего хозяина, старый резчик заговорил заискивающим тоном:
— Вы, вельможный пан, тут живете, в Лжавце?
— Да, на углу Фронтовой и рынка.
— Ануля, целуй у пана руку и собирайся, — воскликнул старик. — Нечего раздумывать! Беги к тетке, пускай свяжет в узелок твои вещи и того… Целуй вельможному пану руку!
Девочка хотела исполнить приказание, но Радусский повернул ее к двери и отослал к тетке. Когда она ушла, пан Ян условился с молодым резчиком насчет платы. Мальчик был задумчив, а когда благодарил Радусского, пристально смотрел на незнакомого пришельца. И пан Ян не мог налюбоваться на маленького работника. Он видел, как постепенно прояснялся его хмурый детский лоб, словно озаряясь светом изнутри, как потеплели его глаза и губы сложились в милую улыбку — и тоже улыбнулся в ответ. Перед тем он думал только о том, как помочь этому мальчику, не прибегая к милостыне, которая была противна ему, но в эту минуту слились воедино неясные обрывки смутных мыслей и новая, зрелая мысль уже кипела в его уме, как кипит глубокий живой ключ из просочившихся по капле подземных вод.