Лубянка, 23
Шрифт:
Я остался доволен, что сумел наступить на горло (или на что-то еще) своей гордости и, хотя бы таким образом, принести извинения… Кто знает — возможно, этот нелепый вечер оказался переломным в моей жизни, после чего стало уже не так невыносимо трудно просить прощения за немалые свои грехи и вины.
Джек Рубинский не стал укорять меня за поведение в ресторане. Я уже говорил: мужик он золотой — всегда мягкий, вежливый, терпимый. Что не мешало ему твердо разделять людей на «теплых» и «не теплых». Однако большинство, в его понимании, обладало достаточно высокой температурой. Видимо, я тоже. При следующей нашей встрече он признал, что, конечно, «контингент» был в тот раз не совсем подходящий: ведь мы намеревались не о системе Станиславского беседовать и не о головокружительном успехе комедии «Свадьба с приданым», где Тамара играла какую-то роль. Они были явно не
Вовсе не иронизирую, хотя бы потому, что сам, в той или иной степени, отношу себя к этим «многим» — не оттого, что напрочь лишен общественного кругозора и живу исключительно своими интересами, но оттого, что являюсь постоянным жителем определенной местности (налогоплательщиком и добровольно-принудительным подписчиком на займы), а также — это, увы, главное — пожизненно заражен вирусом «советизма», безусловно ослабившим иммунную систему, снизившим естественную жизненную активность, привившим привычку к различным послаблениям и льготам, к тому, что теперь называют всеобъемлющим словом «халява», а еще к кичливости государственной мощью (поскольку гордиться больше нечем)…
Это внеплановое битье в грудь и посыпание главы пеплом — явление, конечно, более позднее, в те годы, о которых идет речь, совершенно мне не свойственное. А тогда была огромная радость, что окочурился тиран, однако наряду с этим отсутствовало хоть какое-то разумное представление о том, что будет дальше… И что же из этого следовало? Видимо, то, о чем довольно часто пел по радио граф Люксембург из одноименной оперетты: «Девиз „живи, пока живется“, в моей душе царит всегда!»
Женя-Джек тоже придерживался точки зрения графа, иначе разве произнес бы он слова, пролившие бальзам в мое сердце:
— Позвоню завтра другому контингенту. Мама надумала пожить пару деньков у своей сестры, тогда устроим маленький сабантуй. Как ты насчет жриц любви?
Со жрицами любви у меня было все в порядке — теоретически и в плане литературном: я много читал о них — у Куприна, Мопассана, Золя, и меня в основном они устраивали. В мыслях я даже временами шел дальше того, о чем написано в книгах. Хотя, должен признаться, порою эти жертвы общественного темперамента вызывали острую жалость: я бывал готов немедленно купить им швейную машинку марки «Зингер» и направить их тем самым на стезю добродетели. Впрочем, это не касалось тех, кого собирался пригласить Женя, тем более что его слова о «жрицах» я принял за шутку. Но все-таки поинтересовался:
— Нужно платить? Разве у нас…
Презирайте за наивность, но я хотел уточнить: есть ли у нас в стране проституция.
Никогда не испытывая особой гордости по поводу того, что у нас есть и чего нет, я, все же, был уверен, что уж чего-чего, а проституток, туберкулеза или там холеры в самом деле нет. Наряду со многими продуктами и товарами первой (и последней) необходимости.
Женя слегка улыбнулся в ответ и заговорил, как всегда, обстоятельно, мягким, чуть тягучим голосом:
— Видишь ли, наверное, с точки зрения юридической ты совершенно прав: такой профессии у нас не существует. Домов терпимости тоже. Эту специальность не вписывают в трудовую
Женя был подкован куда лучше меня в этом вопросе.
Еще он рассказал об одном почти судебном деле, в котором почти участвовал в роли защитника. Дважды «почти» — потому что все окончилось предварительным собеседованием с судьей. А суть такова: в одной коммуналке жила женщина с ребенком. Без мужа. Работала в какой-то конторе и не могла на свою зарплату прокормить себя с дочкой. Родных никого — одна как перст. И стала она приглашать мужчин — знакомых и знакомых своих знакомых. Что было замечено бдительными стражами квартирной морали, и те пожаловались в милицию. А женщина пожаловалась в суд на то, что ее оскорбляют, да еще при ребенке. Но свидетелей с ее стороны не было, и Женя решил помочь ей — сходить вместе к судье.
— Ты тоже посещал ее? — не удержался я от вопроса, и Женя скромно потупился.
— А где же был ребенок в это время? — цинично поинтересовался я, на что Женя не менее цинично ответил, что за шкафом.
— И на сколько это тянет тугриков? — задал я последний грязный вопрос, на что Женя сказал, что затрудняется дать точный ответ, поскольку плата принималась и в товарном выражении — продуктами, какой-никакой одежонкой. А в деньгах, в общем, недорого: рубля три. С полтиной…
Видимо, тогда я был порядочным чистоплюем, потому что эта женщина показалась мне малоприятной. Чтоб не сказать больше. В свое оправдание добавлю, что весьма скоро кардинально изменил позицию…
(И еще — довольно любопытная, на мой взгляд, подробность: упомянутые три с полтиной — ну, не будем мелочиться, пускай пять рублей — означали тогда, что на свой заработок учителя в 900 рублей я бы мог, при соответствующем, конечно, моральном облике, никак не сочетающемся с обликом советского человека, купить аж 180 совокуплений в месяц. [Шесть в день — не слабо!] Теперь же, в России демократической, на всю свою не очень малую военную пенсию могу расслабиться от силы раза 3–4. И то по льготному, так сказать, тарифу — по объявлениям такого типа [они свободно печатаются в еженедельном рекламном журнале «Центр-Плюс» и во многих других]: «Деш. Т. 437–91–04» или «Скид. С 00 час. Т. 240–67–47». Однако ни в коем случае не следует таким, как я и как девяносто, если не больше, процентов других мужчин, звонить по объявлениям совсем иного сорта: «Шик! Т. 720–64–52» или «Шок! Т. 720–93–26», а также: «VIP супердевушки, т. 792–47–67»; и еще: «Сливки…» или «Очаровашки…» Тут на один вызов потребуется, наверное, две-три моих пенсии и четыре-пять пенсий моего брата, в армии не служившего.)
Мать Жени отличалась слабым здоровьем, однако привязанность к сестре пересилила недомогание, и вскоре она отправилась к ней в гости. С ночевкой. Тем более что недалеко — всего несколько остановок на метро. (Какая все-таки славная была жизнь — как немного надо было, чтобы на душе появилось ощущение праздника!)
Женя в тот день пришел с работы пораньше, я не заставил себя ждать и заявился с бутылкой трехзвездочного «Арарата», ста граммами масла, немного бо2льшим количеством колбасы полтавской и банкой бычков в томате. У Жени тоже кое-что было, чтобы поставить на стол, и он занялся хозяйством, что у него здорово получалось. (Через несколько лет он станет хорошим мужем, хорошим хозяином дома, хорошим отцом и, наконец, хорошим преуспевающим адвокатом. Но рано умрет от болезни сердца. Наверное, это совсем нелегко — быть во всем хорошим.)
О женщинах, которые должны прийти, я узнал от Жени не слишком много: где-то работают, одна постарше, другая соответственно помоложе; одна, кажется, блондинка, другая — он не помнит.
— Сколько платить? — спросил я без воодушевления.
Женя улыбнулся и припомнил анекдот, который я слышал в самом конце войны: румынский публичный дом; мужчина уходит от одной из девушек. «А деньги?» — вопит она. «Советский офицер денег не берет», — с достоинством отвечает он и хлопает дверью.
Не скажу, что для меня было впервой знакомиться с женщиной для того, чтобы через час-полтора лечь с ней в постель. В войну такое бывало не раз. Но сейчас война давно забылась — во всяком случае, в этом смысле — и я испытывал некоторую неловкость. А еще опасался, что невольно, не желая того, поведу себя так же, как недавно в ресторане «Узбекистан», и строго-настрого приказал себе не поддаваться унынию.