Ложь
Шрифт:
Павел Сергеевич бросился к молодой женщине, усадил её в кресло, встал перед нею на колени и, зажав в своих её обе ручки, глядел на неё с восторгом и безумной мольбой.
— Катя, ты решила?
— Да, Павлик, да, дорогой, я решила и бесповоротно.
Она смолкла, грудь её подымалась и опускалась от сильного волнения, губы шевелились, как бы не в силах громко произнести слова. Она схватила руками его шею, прижалась к его щеке и прошептала:
— Я никогда не буду твоей, я не в силах идти на развод. Постой, постой, Павлик! Не говори ни слова. Не рвись от меня, — она схватила его за руки. — Я люблю
Вся вспыхнув, она закрыла лицо руками и заплакала.
— Катя, ведь это… неправда!.. — горячо заговорил Павел Сергеевич. — Это всё фальшиво, всё ложь, тебя запугать хотят!.. Вспомни, ты совсем ребёнок… тебя твой дядя чуть не насильно выдал замуж!.. В чём же тут грех?.. Ведь ты мужу не изменяла!.. Ты не к любовнику уходишь, прости за это слово… Ты расторгаешь ненавистный брак и заключаешь другой, по любви и убеждению.
— Я — прелюбодействую, — с рыданием проговорила молодая женщина.
— Катя, перестань плакать!
Голос Павла Сергеевича стал тихим и хриплым. Ему было всего 22 года, он первый раз любил и страдал.
— Катя, мы уедем надолго из России… навсегда, если хочешь!.. Вспомни нашу клятву на могиле Ксении… Грех, Катя, любить одного и принадлежать другому!..
— Павлик, я не могу, я не в силах идти против слов Св. Писания… Я не героиня, я… трусливое и ничтожное создание… забудь меня!.. Если ты будешь настаивать на разводе — я умру!.. Я люблю тебя, и жизнь без тебя не имеет никакой цены!.. Но идти на такой грех боюсь!.. Счастья, всё равно, не будет.
Она схватила его голову, поцеловала его несколько раз и выбежала.
Павел Сергеевич рыдал первыми и, может быть, последними чистыми слезами.
Выбежав из комнаты, Екатерина Владимировна нашла Бове в столовой, где та спокойно пила кофе.
— Сплавь его. Я с ним, кажется, наконец, развязалась!
Молодая женщина сунула в руки француженки бумажку, затем напудрила лицо, поправила причёску, надела шапочку, вуаль, накинула ротонду и исчезла по чёрному ходу.
Бове разжала руку — там была пятирублёвая бумажка. Она со злостью покачала головой.
— Вот как теперь, видно, мои услуги больше не нужны! Ну и скаред же!
Бове вышла в зал, где Орлов, ожидая ещё молодую женщину, ходил взволнованными шагами и придумывал горячие, убедительные мольбы.
— Не ждите больше Екатерину Владимировну… — начала Бове грубо, — улетела… и больше не вернётся…
Павел Сергеевич обернулся на говорившую, сердце его загорелось злостью, он вдруг вспомнил слова Кати, какую ужасную роль играла всегда в её жизни эта женщина, бывшая любовница её дяди.
— Молчите, старая интриганка… Вы виноваты во всём… вы загубили её с вашим любовником её дядей, вы заставили её выйти за нелюбимого человека!.. Задушить вас надо за все ваши гадости!..
И, чуть не задыхаясь от злости, Орлов
Бове едва удержалась на ногах. Она села в ближайшее кресло.
— Так вот как отблагодарили… вот какую басню она распускает о ней и о каком-то несуществующем дяде!.. Ну, подожди же, голубушка, я объясню мужу твоё «андалузское» происхождение… будешь меня помнить… не подорожу твоими подачками!..
Бове на этот раз, как и всегда в экстренных случаях, бойко заговорила по-русски, превращаясь из француженки, какою не была никогда, в русскую чухонку, которою была в действительности.
Екатерина Владимировна приехала домой и вздохнула свободно.
Пора, пора было кончить… иначе этот безумный мальчик натворил бы ей хлопот… Для него эта любовь была благодать! Первая любовь такая страстная, чистая и поэтическая!..
Она засмеялась.
Слёзы замечательно красили Екатерину Владимировну. Когда она вечером вошла в кабинет мужа, её глаза горели, и оживлённое личико было покрыто нежным румянцем. Дмитрий Александрович сидел перед письменным столом, откинувшись в глубокое кресло, и не пошевелился при её появлении. Екатерина Владимировна обняла его за шею, заглянула в лицо и — ахнула.
Он был бледен как труп, глаза его были закрыты.
Она бросилась перед ним на колени и обхватила его руками.
— Митя! Митя! Что с тобою?.. Ты болен?..
Он молча разжал свою правую руку и протянул ей скомканное письмо.
— Что это? — спросила она тихо.
— Письмо Бове… и в нём вся твоя биография и жизнь до встречи со мною… — он расхохотался. — Твоя Андалузия оказывается на Песках… твой отец содержался и умер в тюрьме за подлоги… твоя мать жива и теперь, только не хочет тебя знать с тех пор, как ты убежала из её дома… Куда… с кем?.. Жаль, ещё этого не сказано!.. Что же… оправдывайся… лги новые истории… говори о дяде… который, вероятно, не что другое, как твой бывший покровитель!.. Скажи, разве я спрашивал тебя… кто ты… откуда?.. Зачем столько грязи… лжи?.. В чём ты не поладила с этой женщиной, что она разоблачает тебя?.. Ах, Катя, Катя!.. — и он упал головою на руки.
Екатерина Владимировна стояла вся вытянувшись, похолодев. Удар обрушился на неё совершенно неожиданно, она жадно ловила слова мужа, и ум её уже работал над возможностью оправдаться. Да, это всё отвратительно, но это всё прошлое; на ней же лично, с тех пор, как она замужем, нет ни одной вины… С Павликом она не переписывалась; доказательств никаких!.. Да и Бове нём не упоминает, значит ещё не всё потеряно, ещё можно оправдаться… надо только мужа вывести из этого оцепенения, дать его мыслям совсем другое направление… а главное, пробудить в нём страстную жалость к себе…
— Я не виновата… не виновата… — зарыдала она, — меня мать бросила… девчонкой выгнала на улицу, потому что… нет, нет, я решилась лучше говорить… что моя мать умерла, нежели обвинять её!.. Мою биографию мне сочинила сама Бове… мне велели так рассказывать всем… для того, чтобы внушить больше участия в пансионе, в знакомых, в домах, куда я поступала гувернанткой… Я не лгунья… Тебя я не обманывала никогда, ни в одном слове, с тех пор, как стала твоею женой!.. Ты не веришь мне? Не веришь? Так прощай же… мне остаётся одно: умереть…