Ловушка Пандоры
Шрифт:
Девочка вздрагивает всем телом, видимо чувствуя чужое присутствие. Она вся сжимается в комок от ужаса, подбирает ноги к самому подбородку, рукой прижимает к себе куклу.
— Кто вы? — дрожащим голосом спрашивает девочка.
Он открывает рот в попытке ее успокоить. Но понимает, что у него нет рта, нет лица, нет голоса и вообще нет тела.
Он — темнота этой комнаты. Липкая и холодная тьма.
Это кошмар, и нужно как-то проснуться. Но в том-то и кошмар, что он не может ничего сделать.
Слабо
— Ши-и-Ши-и-и!
— Я вас не боюсь! — сжав кулаки, кричит ему в душу девочка.
Боится. И он боится. Хоть и сон. Барахтается, но тщетно.
— Ши-и-и-Ши-и-и!
Звук продирает до поджилок.
Матфей требует от себя проснуться, но не просыпается.
— Я под защитой Бога! Маман сказала, что Бог хранит меня!
— Бог умер! Бог не воскреснет!.. [1] — отчетливо заявляют тени.
— Кто вы? — повторяет она вопрос.
— И мы его убили! Как утешимся мы, убийцы из убийц?![2]
Он съеживается. В голосах теней нет человечности — они по ту сторону добра и зла.
Девочка лихорадочно держится за спинку кровати, как за последний оплот защиты. Одной рукой прижимает к груди куклу.
— Нет, лукавый! — стиснув зубы, мотает головой девочка, от чего ее длинные белые волосы взметаются и светятся еще сильнее. — Не верую я в тебя! Жив Бог! Ибо верую я в него и в его царствование верую. Изыди, нечистый!
Девочка жмурится и, крестясь, отчаянно шепчет молитву.
Но, видимо, в этот момент бог, как обычно был занят более серьезными делами, чем слезами одного невинного ребенка.
Попытка девочки защитить свою куклу кажется такой настоящей, что сознание никак не может разграничить кошмар и реальность. Матфей же, хоть и понимает, что это всего лишь сон, зачем-то пытается помочь ей.
Силуэты теней делаются четче. В их очертаниях все больше угадываются образы нагих мужчины и женщины.
Мужчина и женщина шипят:
— Ящ-щик. Ящ-щ-щик!
Ассоциация подсказывает Матфею имя Пандоры. Девочка же в привычных ему ассоциациях — чистый лист. Она лишь испуганно переспрашивает:
— Какой ящик?
Вместо ответа мужчина и женщина тычут пальцами в тьму, и она, треснув, разлетается разбитым стеклом на осколки.
Осколки ранят тьму. Прорезают дыру в необыкновенный мир, сотканный из красок, отблеск которых на земле можно видеть разве что в небе при восходе и закате светила.
Он ежится и отползает вглубь комнаты — этот Эдем ему совсем не по душе. Он как в триптихе Босха «Сад земных наслаждений» — жуткий и совсем не вызывает желания туда попасть.
Нагие мужчина и женщина, вписанные во фрагмент сада, напоминают Адама и Еву с полотен эпохи Возрождения. Однако, вглядевшись
— Неужели это и есть окно в ад? — шепчет девочка.
Да, именно так выглядит ад. Красивый в целом, но уродливый в мелких деталях. В Матфее шевелится желание запечатлеть этот образ, чтобы потом отобразить его в гениальном шедевре, сделать то, чего не удалось самому Босху. Но он понимает, что стоит ему перевести внимание на девочку, образ сада тут же сотрется из памяти.
— Нет, в аду страшно, и черти жарят грешные души. А это не ад! Это рай! — оспаривает она себя.
Матфей хочет укрыть девочку от этого «рая» с ящиком и кривыми образами, спрятать. Он не понимает, почему она не видит очевидный подлог.
— Иди к нам! — зовут тени.
Она подчиняется. Безропотно встает с постели. Кукла падает из рук, но она этого не замечает.
Он всем своим «Я» пытается ее задержать, но лишь медленно плывет следом.
Девочка зачарованно идет по остывшему полу к странному видению. Но чем ближе она подходит, тем дальше оно убегает.
Выманивает. Это ловушка — окончательно уверяется Матфей. Как же она не понимает, вроде не дурочка?
Девочка как загипнотизированная открывает двери спальни, спускается по лестнице. Открывает тяжелую парадную дверь. Шагает за порог.
Зимняя ночь дышит морозом. Тьма перетекает в холод. Он своим дыханием пытается остановить девочку, вернуть домой.
Маленькие следы детских ног проступают на снегу. Это он, колючий снег, жжет ее босые ступни.
Серебристый свет выхватывает из тьмы белокурые волосы, ветер сбивает их с лица. Они реют белым флагом во тьме. Это он, ветер, пытается вырвать ее из ловушки и вернуть домой.
Девочка, как на веревке, тащится все дальше от дома в стылую ночь. За снежной равниной проступает черная, напитанная ночью, полоса хвойного леса.
Ветер в отчаянии стучит в окна усадьбы и, выбившись из сил, уходит, обиженно хлопнув ставнями.
***
Проснулся Матфей от навязчивого ощущения, что за ним наблюдают, и чьё-то не самое свежее дыхание щекочет кожу. Открыл глаза.
В палате сгустились предрассветные тени. Свет из окна сочился серый и угрюмый. Над Матфеем навис Егорушка.
От неожиданности Матфей вздрогнул, из горла вырвался непроизвольный крик. Старик отпрянул.
— Чаго это ты так кричишь-то?! Я, чай, не глухой! — ворчливо возмутился он.