Ловушка для дураков
Шрифт:
Он отводил глаза от красавицы падчерицы. Неплохо, видно, жилось, морду наела, в теле, не то что раньше.
Людмила и впрямь изменилась. Спокойная сытная жизнь у Вадима пошла на пользу, отъелась, отоспалась, почувствовала себя человеком.
Она старалась не думать о том, что погнало ее в родной город. Даже здесь, вдалеке от убийцы, не чувствовала себя в безопасности. Труп красивой молодой женщины все время стоял перед глазами. Она боялась.
Когда вернулась в квартиру Вадима, поняла, что не может ни секунды оставаться в одиночестве. Она сама не понимала того, что делает.
Она написала Вадиму записку, взяла немного денег на дорогу. Как была, в его куртке и джинсах, кроссовки Вадим купил ей еще раньше, выбежала из дома.
Не успокоилась, пока не села в электричку. Странное дело, в тот же миг чужая воля перестала на нее давить, отпустила ее.
Она смотрела в окно, за которым мелькали остановки. Было странно видеть знакомые станции. Казалось, все это осталось в прошлой жизни и уже никогда не вернется. Оказывается, вернулось.
Она думала о Саше Грабневе и о Вадиме. Она обязательно встретится с ними, только сейчас должна уехать.
Мать с отчимом жили в старом двухэтажном деревянном доме. Если точнее, квартира была полуторакомнатной. К большому помещению, мать называла его залой, лепилась маленькая каморка с окном, расположенным под самым потолком. Мать с отчимом спали в этой комнатенке без дверей, туда как раз помещались кровать и пара стульев.
Когда Людка явилась к вечеру в квартиру, мать онемела, а потом начала орать на весь дом.
Но Людмила изменилась не только внешне. Пройдя страшную школу Сусанны, она закалилась. Теперь она могла дать отпор.
– Ну, наоралась?
– нарочно грубо сказала она и, оттеснив от дверей растерявшихся родичей, протиснулась в тесную прихожую.
У матери от такой наглости отвисла челюсть. Раньше на дочь ногой топни, заплачет, а сейчас...
– Это что же это такое!
– опять заголосила родительница. Шлялась, шлялась, теперь приехала, нате вам...
Мать здорово изменилась за последнее время. Постарела еще больше, лицо издерганное. В сердце Людмилы шевельнулось что-то, похожее на жалость. В застиранном халатике, плечи ссутулились. Кто теперь скажет, что это была не так давно очень симпатичная стройная женщина? Главное, черты лица у нее стали какими-то мелкими, неприятными. Теперь она была похожа на своего гниду-муженька, который всегда ходил с недовольным выражением лица, как будто все на свете ему были должны.
– Мама!
– Людка шагнула к матери, хотелось рассказать ей все, пожаловаться, прижаться к родному человеку. Сейчас она готова была простить ей все: и попреки, и крики, и несправедливое отношение.
Мать поняла это по-своему, шарахнулась от дочери в сторону и завопила:
– А-а, про мать теперь вспомнила, жрать нечего стало, вот и приехала, а зачем ты мне нужна? Дом бабкин без твоего согласия я продать не могу, а ты, паскуда...
Людка устало прислонилась к стене.
– Я переночую у вас, поздно уже, завтра что-нибудь
– А? Видал?
– обратилась мать к мужу, который стоял рядом. Придумает она что-то, видите ли. Ждала я тебя, ждала? Ишь принцесса какая приехала!
– Господи! Неужели ты за всю свою жизнь еще не наоралась? Сказала, переночую здесь, потом в бабушкином доме жить стану.
Мать размахнулась и влепила ей пощечину.
Кровь прихлынула к лицу, но Людмила уже научилась сдерживать себя. Раньше она готова была ночевать на холодной скамейке, в подъезде, где угодно, только бы родственничков не видеть.
– Будешь орать, дом без моего согласия не продашь.
– Да я...
– Сожгу, а вам не достанется.
Мать подавилась криком.
– Что ты на самом деле разоралась, - подал голос отчим.
– Пусть переночует. Не под забором же ей спать.
– А по мне хоть на помойке! Не дам ей постель чистую, пусть на коврике, как собака, валяется.
– Ладно, пусть на коврике.
– Людка уже снимала кроссовки, потом прошла в комнату.
Здесь ничего не изменилось. Она медленно обводила глазами залу. И стоило всю жизнь рваться, чтобы заработать денег на покупку этого барахла!
– Что, не нравится?
– мать следила за ней взглядом.
– Я очень устала, посплю немного.
Поесть ей не предложили.
Спала она крепко, но чутко. Ночью проснулась и услышала, что в каморке разговаривают.
– Ты не тирань ее, - тихо учил отчим.
– Надо дом бабкин продать, без ее подписи не обойдешься.
– А если не захочет?
– Уговори, ты мать.
– Мать! Видишь, как она со мной разговаривать научилась? Меньше года до совершеннолетия осталось, и тогда сама все решит. Ее еще старуха соседка мутит, стерва старая.
– Не сказала, где была все это время?
– Черт ее знает. Спрашивала, молчит. Не изработалась.
– Ты к ней завтра как-нибудь подойди, - продолжал наставлять отчим.
– За дом деньги хорошие дают. Я опять недавно покупателя видел. Квартиру мы и так, и этак получим, наши дома под снос идут, а там деньги светят.
– Подойду, - вздыхала мать.
Людка лежала и молча плакала. Приехала к родственничкам. Вдруг слезы сами собой высохли. А на что она надеялась? Что ее встретят с распростертыми объятиями? Как бы не так. Мать, живя с этим ублюдком, совсем образ человеческий потеряла. Раньше хоть какое-то слово доброе от нее услыщишь. Ну их, хуже чужих! Одна бабушка у нее была. Завтра к ней на кладбище сходит. Засыпая, она думала про Сашу и Вадима. Ей стало тоскливо и неуютно.
Утром ее ожидал новый скандал.
Мать сидела в тесной кухоньке и пила чай.
– Иди, пока горячий, - позвала она дочь.
Людмила быстро умылась и привела себя в порядок, мать так и не дала постельного белья. Она уже отвыкла спать в одежде, тело с непривычки ныло.
За чаем мать начала атаку прямо с места в карьер, опять заговорила о продаже дома.
– Нам уже ничего не светит, - завела она жалобным голосом и подперла голову ладонью.
– Самим о себе приходится заботиться, а ты молодая, устроишься, замуж выйдешь.