Лорем
Шрифт:
Магуи смотрела на мага во все глаза. Аштанар была готова к чему угодно. Глэн начал пересказ.
— Девочки, Ян вернулся в табор поискать Клина. Ему сразу говорят мол так и так, уважаемый, Клин ваших товарищей обманул, за другого себя выдавал, разбираемся в ситуации, пока что просим тебя сдать всю воду и скалу тоже оставить. Магуи, не начинай, хорошо все будет. Мы вроде как союзники, он соглашается. В общем ведут его в шатер к их главному. Там Клина допрашивают, он все говорит — ну думаю вы уже поняли, нет? Ох, когда Ян с Зэбором допрашивали Клина, тот сразу тоже гладко стелил то, что они хотели слышать.
— Ты нам ничего не рассказал о том, что было в последние дни у вас с тем нимом, — Обиженно заметила Магуи, — Вы оба молчали, а вчера нас чуть… Мы могли
Глэн смутился и все подробно пересказал.
Аштанар внимательно слушала.
Затем Глэн вернулся к приключениям Яна и Клина.
— В общем представьте: шатер, куча цыган… В смысле Ассеев, и их барон… князь по-ихнему, он сурово так на Клина рычит про то, что он гадкий фелл и скрывал, кто таков. Они его уличили, знают что он изображал, что не Чайка Гелата. Ну и Клин так с улыбочкой, — Глэн расхохотался, хотя Аштанар не понимала, что в этой ситуации может быть смешного, — Да, в общем он говорит им, что петь не любит и у него в общем-то нет особых вокальных данных, что встретил действительно талантливых музыкантов и потому теперь бывает Чайкой только в особых случаях… Девочки, его даже петь заставили, чтобы доказал. В общем дальше Клин говорит Яну, вот прямо там, в кругу, что мол очень хочет уйти с ним, но есть небольшая трудность. Ян видит, что цыгане за ним следят, ну вежливо покидает шатер, ходит по табору, ищет как бы связаться с нами, находит воду, а нас нету. Тогда он передает это на Архипелаг, что мы пропали, передает волну, где находится и что с ним. Идет к князю, тот говорит, что ничего не знают, действуют по просьбе соплеменников Зэбора. Ян уже понятно начал злиться, поэтому прямо спрашивает, пленник ли он сам, барон говорит нет. Ян решает пойти поговорить с Клином. Приходит к клетке, куда посадили парня, и тут его начинают вязать. Ян понятно отбивается, бросается освободить Клина, а клетка уже отперта. Дают они оба деру из табора… племени… Короче только пятки сверкают. Сбежали, Ян только дух перевел, а Клин и говорит… Слушате? Значит говорит, что допрос он провел успешно, что традиция продавать детей родом из города Гами и это там такое нормально, что чтобы Ян не задумал делать нужно сначала спасти остальных, то есть нас, и Клин знает, куда они, в смысле мы, отправились — и говорит что вот сюда, к Отрофонеку. Где мы и есть, понимаете? В общем Ян решил пока не обвинять лесных, разобраться, что происходит. Что будем делать?
— Думаю госпожа со мной согласна, нужно уходить отсюда как можно скорее и идти туда, где безопасно. Мы можем жить на Полуострове, можем перебраться в столицу. Хватит с нас боли, Глэн.
Аштанар молчала. Ей было тяжело слушать их и следить за ходом их разговора. Она думала. Ее мир всю ее жизнь рассыпался на осколки, на крошечные зеркальные песчинки событий из ее сказок, ее прошлого, происходящего с ней, мира реального и всех остальных миров. Магуи и Глэн вели ее, до этого были и другие, кто помогал разобраться во всем этом калейдоскопе. Всю жизнь она думала этими осколками, и Магуи назвала тот, что звал ее.
Остров Ланко блистал в последних лучах заката роскошным тропическим цветком. Белоснежные стены Великого шатра, щедро обласканные солнцем и от того обретшие терракотовые, дрожащие отблески уходящего дня, очерчивали фиолетово-голубые тени, набирающие глубину для темнейшего часа ночи.
Здесь, близ сердца Потока, власть теней, глубокая и безнадежная, терпела поражение. Даже в самой густой чаще джунглей мириады светлячков и растений желтыми, зелеными, оранжевыми и слепяще белыми лампочками разгорались в бушующих по всему острову джунглях. Ночные шорохи, скрипы, трепетанье крыл и тихая поступь в тени ветвей знаменовали наступление мистической половины суток, обращая отчаянную безнадежность в пьянящие чаяние манящей дороги меж склоненных под удушающей тяжестью лиан деревьями.
В тот миг Аштанар вспоминала звенящую красоту ночи на острове Ланко, когда они с мамой шли одни среди джунглей по каменным дорожкам с уютными беседками, зазывно шуршащими
Иной осколок открылся ей.
Течение приятно кружило и покачивало. В мутной толще воды мелькали стайки кэльпи и сияющие водоросли. Струи воды были теплые, холодные, горячие, такие разные, они играли и были всем ее миром в ту минуту, когда Аштанар наконец нырнула в Аквапарк. Где-то среди толщи воды, далеко и вместе с тем так близко, были ее наставница, великая сказочница Фелина Трим, и совсем незнакомая тогда ей Магуи, первая девочка, не побоявшаяся ее историй. Они дали сил Аштанар добраться сюда, преодолеть свой страх и нырнуть в самое сердце острова Ланко.
Она открыла глаза.
Магуи смотрела на нее, на лице у нее была тревога.
Да, Аштанар очень хотела бы вернуться. Пусть не на остров Ланко, но хотя бы на Полуостров, про это пело ей сейчас сердце.
Она видела, что ее спутники всем сердцем хотят того же.
Но в ней не было сил сказать им об этом.
Потому что сердце говорило ей иное.
Аштанар взяла лист пергамента и начала писать.
Она знала, кого еще не видела, и очень хотела увидеть. Она понимала, что Глэн и Магуи убедят Озори Фонну, всех Отрофон-Кессеев, феллов, ее собственных родителей и даже глупых огненных демонов в чем угодно сейчас. Она верила, они поймут, что ей действительно нужно то, о чем она просит.
“Мне нужно поговорить с Зэбором, без свидетелей.”
Она ждала, пока это организуют. Потом снова долго шла по ковру на верхние ярусы Отрофонека, туда, где жизнь, которую проращивали Отрофон-Кессеи на руинах мертвого города, не могла дать подслушать их разговор. Соплеменники Зэбора остановились, сказали что-то ободряющее и покинули ее. Ее собственные спутники еще раз уточнили, могут ли они пойти с ней, получили ответ и покинули ее. Она вошла в комнату.
Зэбор сидел в проеме окна, и кажется, ему вполне удобно. Аштанар не рискнула взбираться на сплетение коры и ветвей, и выбрала стул.
— Эзобериен, могу ли я звать тебя Зэбором?
Он кивнул. Он не сводил с нее внимательного и немного встревоженного взгляда. На нем не осталось никаких заметных следов пережитого, но Аштанар должна была убедиться:
— Зэбор, в последние дни с нами многое произошло. Я хотела бы узнать, как все это выглядит в твоих глазах. Прошу, помоги мне с этим. Расскажи свои последние дни, как сказку, только для меня, обещаю.
— Я в общем-то не очень хороший сказитель.
— Мне правда очень важно знать. Тебе уже передали то, что я сказала, когда ты упал? — Она постаралась произнести это как могла мягко.
— Да. Я так и знал, что эта фраза была для тебя и значила что-то особенное. Я ошибался, когда думал, что ты видешь будущее, — Его красивое лицо исказила гримаса боли, — И Аштанар, я, я… Я перечитал письмо. Это правда была моя ошибка. С самого начала это была одна большая чудовищная ошибка!
— Зэбор, расскажи мне, прошу.
И он заговорил. Про боль своего народа, про несправедливость, про отчаяние. Про то, как он виноват перед всеми, когда пытал нима из-за своих убеждений. Он так говорил это, что Аштанар видела — он винит себя и перед нею, перед Яном и всеми, кого знает, но не смеет сказать этого в лицо. Но он говорил про свое племя. Про свои чувства к Озори Фонне и каково ему стоять там, в кругу, когда она обличала его. Как он чувствовал себя бесконечно виноватым, одиноким. Как пришел в себя и его чествовали как героя, как отец сказал, что наконец гордится им. Как он слушал планы соплеменников, как плакал у алтаря, как пытался поверить в то, что главное — что он остался жив и все закончилось. Что все это его вина, все из-за его ошибки, от втянул всех в этот кошмар, чуть не стал причиной войны.