Лорелея

Гринберг Кэрри

Он мог бежать из Рима сейчас, когда никакие больше цепи его не держали. Но смог бы он сам себе простить это постыдное бегство? Поэтому он, как обычно, вышел к пьяцце Навона, зашел в темный дом, где в пустых коридорах ему так никто и не встретился - даже слуги уже легли спать в столь поздний час. Не торопясь поднялся на свой этаж, зажег газовую

лампу и, собравшись с мыслями, решительно кивнул сам себе. Из кармана пиджака он достал маленький футляр с прелестным украшением внутри и швырнул на стол. И принялся ждать.

Так ждут смерти - покорно отсчитывая мгновения, когда придется идти на эшафот, но втайне надеясь, что часы замедлят свой ход, а палач опоздает на работу.

Но уже скоро - или не скоро, какая, в общем-то, разница?
– Артур услышал шаги в коридоре, затем ближе, в соседней комнате... Он не хотел выходить, не хотел видеть ее лица, столь любимого и ненавистного, боялся вновь поддаться чарам и уже никогда не спастись.

– Я просто хочу поговорить, - слышалось из-за стены.
– Ты должен меня понять! Я... я просто не могла по-другому. Ты знаешь. Ты ведь знаешь, Артур? Ты ведь простишь?

Ее голос шептал то ли у него в голове, то ли в соседней комнате. Потом она замолчала, и эту звенящую тишину он уже не мог вынести. Артур осторожно подошел к двери, медленно открыл ее и остался стоять на пороге, убрав руки за спину.

– Ты простил меня, - улыбнулась она, примеряя жемчужное ожерелье, которое он оставил в комнате.

Никакого оскала монстра, никакой крови, никаких убийств - перед ним вновь его милая, хрупкая Мицци. Улыбается чуть смущенно. Жемчужинки одна к одной так чудесно лежали на ее груди, оттеняя нежно-розовым цветом тонкую кожу.

– Простил!
– счастливо засмеялась она, повернулась к нему и тут же изменилась в лице. Прочитала мысли, как делала это и раньше. Хотела что-то сказать, но застыла, глядя на англичанина.

Артур молча поднял пистолет и нажал на курок. Попасть в сердце с такого расстояния было несложно, и вот уже через мгновение она оседает пеплом на пол. Большой, пугающе большой кучей пепла. Как и сказал Люк: 'Стреляй наверняка, целься в сердце. И помни, у вампиров нет чувств. Они не могут любить'.

Bald entflieht des Lebens bunte Szene, Und der Vorhang rollt herab; Aus ist unser Spiel, des Freundes Traene Fliesset schon auf unser Grab. ... Weih mir eine Traene, und ach! Schaem dich nur nicht, sie mir zu weihn; Oh, sie wird in meinem Diademe Dann die schoenste Perle sein! [2]

<

2

 Вот и вечер, исчезло солнце

И луна сияет серебряным светом;

Так проходят лучшие часы жизни,

Проносясь мимо, словно в танце.

Скоро исчезнет яркая сцена жизни,

И занавес взмоет вверх;

Закончилась наша игра, слезы друзей

Потекут на могилу.

...

Урони обо мне слезинку, и вот!

Только не стыдись ее выплакать;

О, она станет в моей диадеме

Самой красивой жемчужиной.

(Йоахим-Генрих Кампе )

empty-line/>