Лоредана
Шрифт:
Ты понимаешь, почему должен сжечь это письмо, если только не хочешь, чтобы меня вернули в Венецию в цепях. Но тогда я не вернусь.
Да хранит тебя Господь от всякого зла. Бернардо.
55. [Вендрамин. Дневник:]
XXXI октября… Вся семья знала, что у Бернардо был незаконный сын. Несколько пожилых дядюшек и тетушек даже помнят его хорошенькую мать, Марию Брента. Но кто мог предположить, что этим сыном окажется брат Орсо? Ему дали слишком хорошее образование… некоторые вещи неожиданно становятся понятными, объясняется даже его привлекательность для Лореданы. Сегодня утром мы все пошли проводить Бернардо. Женщины несли цветы, дети — флаги нашего рода. Служили мессы за его благополучное плавание и возвращение домой. Это произойдет, возможно, через три года, если будет амнистия. Все плакали. Его сыновья, Якопо и Пьетро, и его брат Томмазо уже работают в Большом Совете. Планируют будущие браки, предлагают
56. [Сестра Полиссена Джустиниани. Письмо:]
Достопочтенному и уважаемому отцу Клеменсу, Орден миноритов. Да пребудет с вами Господь.
Пишу вам сразу же — как видите, я держу свое слово. Теперь, когда я стала настоятельницей, я могу делать все быстрее и незаметнее. Одна я знаю, как это письмо дойдет до вас, и его путь будет таким секретным, что я могла бы написать в нем обо всех тайнах мира.
Каким приятным сюрпризом была наша вчерашняя случайная встреча, настоящей благодатью, ибо я знаю, как вы заботились о благе моей дорогой кузины мадонны Лореданы Контарини. Она так восхищалась вами. В дни помрачения сразу после ее ареста только вы предложили ей помощь, и она до сих пор говорит, что сама смерть стала бы ее супругом, если бы не ваши утешительные слова и молитвы. Таким глубоким было ее отчаяние.
Осмелюсь вспомнить, что тогда же вас изгнали и запретили видеть ее, потому что ваше влияние на нее было слишком велико. И я благодарю Господа за то, что у нас были доказательства вашего отсутствия в Венеции в ту страшную ночь, после которой уже прошло пять лет, когда Лоредана побежала к площадке с кольями. Ведь были люди, готовые арестовать вас, вы оказались под подозрением. Проведя собственное расследование, я не смогла узнать, куда вы отбыли. Но теперь наконец вы в Падуе, целый и невредимый. Возможно, преподаете? Не важно. Радостно то, что Божьей волей мы нашли вас, а как еще объяснить то, что вчера я чуть не сбила вас с ног в этом глухом переулке? Быть может, вы надеялись увидеть меня у стен монастыря? Тем лучше. Когда завтра перед вечерней службой я увижу Лоредану и расскажу ей о вас, она возликует и, без сомнения, захочет с вами увидеться, но это было бы слишком опасно. Мне нет нужды напоминать вам о долгой памяти тех, кто правит этим миром.
А теперь позвольте мне рассказать вам о Лоредане, как я и обещала. Вы просили у меня подробный отчет. Представлю пока лишь набросок, ибо описание всех деталей заняло бы у меня несколько дней, и для письма это не годится. Вскоре вы должны приехать в Венецию на день, и я расскажу вам больше. Мы можем организовать встречу в моей приемной, несколько сестер будут вязать в одном углу, а мы с вами сядем в другом и тихо побеседуем. Вы даже сможете угоститься глоточком «Кандии» и щербетом, приготовленным в превосходной местной кондитерской.
Вскоре после ужасных событий Лоредана то впадала в возбуждение, то замолкала, и ничто не могло вывести ее из этого молчания. И я думаю, что в живых ее сохранил только будущий ребенок, забота о нем и желание родить его — это, и также ваши слова, обращенные к ней. Один вид пищи был ей отвратителен, но она не хотела терять вес, поэтому принуждала себя есть. Она должна была родить этого ребенка, и родить его здоровым. Она молилась со мной об этом, ни о чем другом мы с ней не молились. Я приходила к ней каждый день и надолго; помимо ее отца я была единственным посетителем. Больше никому не разрешалось ее видеть. Могущественные [Совет Десяти] строго за этим следили. Не могу описать вам, какая это была тяжелая зима, но нам предстояли еще худшие испытания. То, что она и ребенок сегодня живы, есть истинное чудо. Но до этого, о Небеса, я иногда и сама опасалась, что согнусь под тяжестью стараний и забот. Ее отец был непреклонен, и я не знаю, наказывал ли он ее или просто хотел замолчать всю историю, ведь он еще может каким-нибудь чудом стать дожем. Более я не буду говорить об этом.
Скандал во Дворце относительно поступка Лореданы постепенно угас. Ведь, в конце концов, она была не в своем уме, кстати, еще и поэтому ее беременность ускользнула от жадных глаз и болтливых языков. Когда сир Антонио сделал щедрое пожертвование монастырю, ей предоставили отдельные покои, а аббатиса была готова сделать для нее все, что угодно, — все. Итак, я думаю, месяца через четыре после ее ареста и всех отвратительных событий, после нового поворота руля [в должность вступил новый Совет Десяти] Лоредану освободили из монастыря. Но отец предпочел оставить ее там до тех пор, пока однажды ночью, когда приблизились роды, ее тайно не перевезли в небольшую обитель возле Мотты, и там она произвела на свет Орсино. Так она называет его, хотя при крещении он был наречен Бернардо Мария Мотта, в честь своего деда и места рождения. А Мария? — В знак обожания Лореданой Мадонны.
И тут начались самые тяжелые бедствия, сначала ссора между отцом и дочерью. Младенца отняли у нее и передали кормилице для усыновления. Как могла она, вдова и одна из
Что мы могли тогда поделать, я и ее отец? Сначала все это дело было в его руках, потому что я не могла видеть ее чаще, чем раз в неделю — дорога до Мотты занимает слишком много времени, — и она становилась все молчаливей и молчаливей. Примерно через месяц я поняла, что или я перееду к ней и постараюсь вернуть ее в мир, или мы потеряем Лоредану навсегда. Я знавала монахинь, которые лишались рассудка. Поэтому я отправилась к ее отцу и сказала ему, что, по моему мнению, я могла сделать, но еще сказала, что палец о палец не стукну до тех пор, пока он торжественно не поклянется отдать ей ребенка, раз уж я решила, что это единственный способ вернуть ей рассудок. В конце концов он согласился. Я взяла с него клятву, и, по просьбе кардинала Пизани, мне предоставили разрешение оставить монастырь на десять месяцев, чтобы провести их с Лореданой. Ее отец перевез нас вместе со слугами и всем необходимым в большой уединенный дом около Каварзере, где сам он навещал нас только по ночам. Там я с ней и жила.
Перейду к этой части истории. Я проводила с ней день и ночь. Я без конца разговаривала с ней. Успокаивала ее. Вспоминала наше детство. Я рисовала ее воображению примечательные сценки и порой понимала, что на несколько минут — иногда среди ночи — ко мне возвращалась настоящая Лоредана. Внезапно она увлеклась. Что вы об этом думаете? Через какое-то время она начала задерживать на мне взгляд, а потом стала готова узнать меня, назвать по имени, начала бороться за свое сознание, а я держала ее руки в своих и помогала ей в этой борьбе. Я обещала ей, что она увидит ребенка, и повторяла это обещание, изменяя слова, словно в молитве. Затем она снова погружалась во тьму, которая, как она говорила, была населена полчищами немых демонов, хотя, по ее словам, она их не боялась и даже предпочитала их людям. Когда я сочла, что подходящий момент настал, я послала за кормилицей и младенцем и поселила их в доме. Отец Лореданы мне не препятствовал. С тех пор днем и ночью я распоряжалась приносить ребенка в комнату Лореданы, но поначалу не в моменты просветления. Эти промежутки времени увеличивались с трудом, медленно и наконец превратились в долгие минуты и благословенные часы, и тогда ребенок, конечно, был с нами.
Однако мы еще не были в безопасности, отнюдь нет. Мои десять месяцев истекли, и Лоредана заволновалась. Мы понимали, что если она хочет окончательно исцелиться, она должна видеться со мной три или четыре раза в неделю, а для этого требовалось, чтобы она переехала в Венецию. Мне пора было возвращаться в монастырь. Но из-за ее привязанности к Орсино никто не знал, как это осуществить. Тогда кузина сама нашла выход. Они с ребенком тайно прибудут в Венецию, и там, в своих вдовьих одеждах и под чужим именем, она скромно поселится в нижнем городе, в доме рядом с моим монастырем, чтобы я могла навещать ее. Она будет выходить на улицы только под вуалью и избегать многолюдья. Ее отец, естественно, сразу же отверг эту идею — наотрез. Он был в ярости. Но раз мы хотели спасти ее от ужасного мрака, что еще нам было делать? Я не могла оставить монастырь, поэтому я не давала ему покоя. Не важно, кем он был во Дворце, я отмела все это и умоляла о спасении жизни Лореданы. Я не была ни добра, ни учтива с сиром Антонио. Я заставила его понять, что он не может поставить свои страхи и семейную гордость — я все это понимаю — превыше блага Лореданы. Я посвятила его в наш план и поклялась, что мы сможем сохранить нашу тайну даже от его братьев и всех прочих родственников. Он сдался, я добилась его согласия, и с величайшими предосторожностями мы подыскали дом. Мать с ребенком переехали в нижний город, и так они живут все эти три года, совсем рядом с тем местом, где я сейчас пишу это письмо.