Лопатка
Шрифт:
– Застегнись, - приказал я.
– Я не умею, - сказал Вася. Пришлось, поскрежетав зубами, опуститься на корточки и делать за него то, что каждый человек должен делать сам. Оказалось, что это не так-то просто - застегивать чужие пуговицы. Как назло, еще и штаны у нас были совсем новенькие, петельки были жесткие, не обмялись, пуговицы в них не влезали, выскальзывали из пальцев.
– Идем, - сказал я, поднимаясь.
– И в дальнейшем веди себя, пожалуйста, прилично. Из-за тебя и так опаздываем.
Самое
С этого деревянного Египетского моста уже хорошо виден был наш двухэтажный розовый дом с железным балкончиком над зелеными воротами с вывеской "Европейская прачечная" слева от ворот, а за домом высокий забор лесного двора, часовенка и другие здания Экспедиции.
Не успели мы сойти с моста, как услышали знакомый, зловещий и вместе с тем очень веселый голос:
– А-а-а, вот они где, такие-сякие-этакие!..
Пересекая наискось набережную, навстречу нам быстро шел, почти бежал приказчик лесного двора Балдин.
– Ну, сейчас будет вам распекай, голубчики, - сказал он скорее радостно, чем сердито.
– Разве можно так поступать?! Вы имеете понятие, что сейчас с вашими папочкой и мамочкой делается?
Цепко взяв нас за руки, он повлек, потащил нас в сторону дома.
Почему-то мне совсем не запомнился распекай, какому мы с Васей тогда подверглись. А может быть, его вовсе и не было, этого распекая? Скорее всего, как это часто бывает, радость наших родителей оказалась сильнее гнева. Ведь нас уже успели похоронить, считали погибшими.
Когда мама и папа, одевшись, вышли во двор и не обнаружили нас ни там, ни в саду, ни на лесном дворе, ни на лестнице флигеля, ни в курятнике, ни в конюшне, ни в отхожем месте (которое у нас во дворе было), когда и родители наши, и горничная, и кухарка охрипли от криков "Леша! Вася!", было решено, что мы вышли за ворота. Кинулись туда. Но и на набережной нас не оказалось. Какая же мысль в этих обстоятельствах могла первой прийти в голову? Конечно: упали в Фонтанку.
Отец побежал наверх и, лихорадочно листая телефонную книгу, стал разыскивать номер телефона Нарвско-Петергофской полицейской части, а мама тем временем, рыдая и хватаясь за голову, кинулась в соседнюю часовню, упала на колени перед распятием и, обливаясь слезами, стала молиться. Она так громко рыдала, что старичок в сером подряснике вышел из-за своей конторки и спросил:
– О чем, милая барыня, слезы льешь?
Мама рассказала, что у нее пропали дети,
– Мальчики? Стриженые?
– Стриженые, - сказала мама.
– В серых польтах?
– Да. В серых.
– Не плачь, дочка, - сказал старичок.
– Живы твои младенцы.
И он рассказал ей о том, как два мальчика заходили в часовню и молились.
Появилась надежда.
На наши поиски были отряжены горничная Варя, кухарка, имени которой я уже не помню, дворник, приказчик Балдин и какой-то работник из лаковой мастерской. Победителем в этом соревновании вышел, как известно, Балдин.
Нет, никакого распекая, конечно, не было. Помню себя в крепких объятиях мамы, помню милый запах ее духов и запах валерьяновых капель, помню теплые слезы ее на своих щеках. И помню нервические шаги отца и насмешливый его голос:
– Хороши огурчики! Путешественники кругосветные!
Если бы этот рассказ я сочинял, выдумывал, на этом, вероятно, нужно было бы поставить точку. Но жизнь, как известно, ставит точки не всегда там, где хочется. У истории, о которой я вспоминаю, имеется продолжение.
Нам приказали умыться, почиститься и снова послали во двор - ждать родителей. Да, как это ни удивительно, поездка не отменялась. Предстояло, как видно, и в самом деле что-то из ряда вон выходящее. Может быть, мы ехали на свадьбу?
На этот раз никаких лопаток или совков я, конечно, с собой не взял. Пока наша мама приводила в порядок нервы и припудривала заплаканное лицо, мы степенно прогуливались по садику и по двору. Гулять просто так было не только неинтересно, но совершенно нестерпимо. Глаза мои искали, чем бы заняться.
Прислоненная к стене, у ворот стояла длинная каменная тумба. Она была раза в полтора-два длиннее тех тумб, какие и до сих пор то тут, то там красуются у ворот городских домов. Отец мне как-то объяснил, что в старину к этим тумбам привязывали лошадей. Тумба, которая стояла в нашей подворотне, была зачем-то вырыта. Верхняя, короткая часть ее была серой, а нижняя рыжая, вся в земле и в песке.
Не успел я заметить тумбу, как фантазия моя лихорадочно заработала. Тумба была уже не тумба, из нее валил дым.
– Играть будешь?
– сказал я Васе.
– А как?
– опасливо спросил он.
– В пароход... в буксир. Я буду капитан, ты - матрос. А тумба будет труба.
– Ну и что?
– Ну и ничего. Когда я скомандую, ты ее нагибай.
Игра наша продолжалась очень недолго.
– Поехали. Отчаливай, - скомандовал я. И басом загудел:
– Ду-у-у-у-у!
Пароход закачался. Дым из трубы повалил еще гуще.
– Пыхти!
– сказал я Васе.
– Пых-пых, пых-пых, пых-пых, - запыхтел Вася.