Логос

Туяр А

– А, Лександы-ыр! Почему-то это нас насмешило. Но никто так и не перешел на Сашку или Шурку. Мы вышли из клуба с ним вдвоем: мне хотелось спросить про самиздат, да и ехали мы в одну сторону. Вечерний автобус полз неторопливо, нарезая круги по микрорайонам, Александр вынул из "дипломата" пачку машинописных листов: то ли Хайнлайна, то ли Азимова. Полистал, показывая мне названия. А потом, внезапно, без перехода, сказал: - А я, в принципе, по твою душу приехал. Рассказик на конкурсе был твой?
– Мой, испытывать удивление и гордость одновременно мне еще не доводилось. Щеки ощутимо залил жар.
– Вроде бы ты еще где-то печатался?
– Александр смотрел на блеклые листы - третья, а то и четвертая копия. В его голосе было что-то непонятное. Мелькнувшие было мысли о приглашении какой-нибудь редакции разбились об этот тон. А кому еще это надо? Во рту пересохло: ведь есть люди, которым всегда от всех что-то надо. Особенно в неформальной среде. Связь с самиздатом...
– Я не из Конторы, - усмехнулся Александр.
– Я сам такой же... писатель.
– слово "писатель" он произнес с легкой насмешкой. Печатался кое-где, ну и тебя заметил. Решил познакомиться поближе, когда в ваш город занесло. Но что-то было за его отведенным взглядом, что-то приближалось ко мне так же ощутимо, как когда-то ощутимо шла по коридору Талькиной квартиры Смерть. Я вспомнил тот день - весь, от дребезжания будильника, от тоскливого запойного соседа, до мутно-оранжевого вечера, когда я шел

домой, как Иван-дурак, нашедший волшебную палочку. Ненужную, опасную, но сулящую так много...
– Логос, - я не спросил, а скорее озвучил свои воспоминания . Но Александр кивнул: - Угу. Значит, ты знаешь. Пора браться за дело, а то пишешь без разбору, как попало, а людям за тобой следи... Мне представились курсы для начинающих Иванов- дураков: для тех, что с палочками, для тех, что с перьями Жар-птицы, и для всяких с кладенцами, самобранками, сапогами и горбунками... Потом они все становятся Иванами-царевичами, находят своих лягушек... Меня разобрал смех. Краткосрочные курсы демиургов. Повышение квалификации - от творчества до Творения. Я всегда знал, с тех самых сочинений, как звенит в душе удачная фраза, как меняется лицо человека, в которого попал этот заряд. Один на тысячи пустых слов. Как сложно плетется сеть повествования, словно неумелыми пальцами - за коклюшки мастерицы, и через каждые сто узелков - бисеринка... пробовал я у тетки-кружевницы в деревне когда-то. Но вот объединяться с кем-то, учиться чему-то у других, может быть даже реально ощутить то, что я могу сделать, увидеть результат - не хотел. Боялся или даже брезговал. Боялся себя, и брезговал себя же: со своими желаниями, страстями и комплексами я никак не годился на такую роль. Потому я и не писал по адресам из коричневого конверта. Сам по себе я был обыкновенен, а с силой Логоса страшен. Маленький фюрер в моей душе пока не имел надо мной власти... Я хотел тогда просто писать.

Как странно помнить эти мысли - теперь не имеющие ко мне отношения, словно чужие, но так и оставшиеся внутренними, слова. Но так я тогда думал, и появление Орлякова стало поводом к новым самокопаниям. Пробыл он у нас с неделю, и разговоры с ним были как уроки фехтования: он острил, язвил, цинично огрублял, я сопротивлялся, уходил, пробивал защиту, отступал. Потом я мотался к нему в Москву. Мы сидели летним днем в стеклянном аквариуме молодежной редакции, приходили и уходили разные люди, плавали невероятные пласты сигаретного дыма, редактор Павел Мухин иногда выбирался с нами в кафетерий, и никто не вербовал меня вставать стройными рядами. Просто несколько раз приносили рукописи: отпечатанные или написанные на листах из тетрадки, и просили: найди кусок и переделай. Я двигался по тексту, как минер, напряженный до тошноты, находил, исправлял. Иногда это были почти безобидные кусочки: кого жадность заела, кого обида, кто простенько мечтает о славе. Законы Логоса постигались мною как бы изнутри, и в то же время за каждым законом стоял конкретный текст.

Допустим, мои школьные сочинения мало кого могли бы взволновать. Я не рассчитывал на аудиторию, их читали Талька да учительница. Значит, даже чисто выписанный кусок не мог "сработать" - у него не было адресата. Статьи в стенгазете - уже немного сильнее, но там необходимость всем угодить: редколлегии, учителям, одноклассникам, как бы размывала силу слова. Во всяком случае, у меня. Какие-то наброски, написанные "в стол" так же мало действовали, как пустая гильза - стреляет. Пиши сколько угодно. Пока не решишь, что получается, пока не почувствуешь: пора поделиться с другими, неважно, друзьям почитать или в журнал отправить. А то еще проще: письмо. Конкретно адресованное слово. Многое зависело и от того, насколько одарен автор...

То, что пытались делать эти люди, знающие про Логос, казалось мне бессмысленным, как попытка грести против водопада. Никакой у них тайной организации не было, просто по цепочкам передавалось то, что найдено, узнано где-то, или что нужно сделать. Мне казалось странным, как это может работать, и не было желания участвовать в массовом самообмане. На одну разминированную мною рукопись наверняка есть сотни других, уходящих к чужим людям, которые ничего не знают, и любая из них может нести в себе Логос как радиоактивный кусочек, как глоток живой воды. Я не спрашивал никого: зачем и что дальше. Не пытался узнавать: давно ли люди поняли, что пытались сделать и что - смогли. Я придумывал разные ответы сам, и они мне не нравились. Радовало хоть то, что никто из моих новых знакомых не стремился воплощать какие-то утопии, осчастливливать мир в добровольно- принудительном порядке. Потом я на время перестал приезжать к Орлякову, и общение с московскими книголюбами стало периодическим.

Скажу честно: я пытался что-то сделать сам. Лечить. Делать счастливыми. Мстить. Подталкивать судьбу. Так, когда я был на четвертом курсе, родители переехали в город, где я учился, получили квартиру. Девушка из группы избавилась от астмы. Отчислили комсомольского стукачка, весьма неприятного типа. Помирились несколько знакомых. То я верил, что это моих рук... то есть ручки дело, то не верил. Писать в стол я тоже продолжал. Уже не мог не продолжать.

Самый безопасный жанр для того, кому подвластен Логос, конечно же, фантастика. Был это мой вывод, или его подсказал кто-то, уже не важно. Очень простое решение: не можешь не писать, пиши про выдуманный мир. Одна-две детали, типа, "он проснулся", "она выключила телевизор" в последней фразе, конечно тоже помогают, но создание своих миров с этим не сравнить. Вселенные - здесь и сейчас! И люди - живые. Только ничего из написанного никогда не придет в этот мир. Поэтому бисеринки Логоса я не прятал, не убирал из текста. Я мог написать совершенно бессмысленную фразу и развить из нее сюжет. У меня в голове поселилось множество различных людей, через некоторое время я не мог сказать, кого из них я придумал, а кто встретился мне в жизни. Хитрый дедок-ложкорез и уставшая от запаха еды повариха, чертежник, рисующий по вечерам крохотные миниатюры отточенным карандашом и девушка, которая не умеет петь, большая семья и одинокий астронавт, мальчик-солдатик на заставе среди заросших морошкой сопок и кассирша из огромного универмага, которая на балконе пытается вспомнить названия почти неразличимых в городе звезд... Все они толкались, стремясь попасть на бумагу, доказывали мне, что вот именно тут им самое место. Мои рассказы никогда никто не "чистил". Ну, могли изуродовать в праведном стремлении "довести до ума" те, кто не только про Логос - про русский язык мало что знали...

Закончив институт, я работал в больнице, писал по ночам или по утрам, отоспавшись после дежурства. В это время мне довелось поездить на творческие семинары. Приглашения всегда присылали из Москвы, но мотался я по многим городам. Ощущение свободы и легкий снобизм этого образа жизни пьянили. Там встречались старые знакомые - и Орляков в том числе. Мы пили, уже не только чай, а разговоры все так же напоминали изящный танец с клинками в руках. Приятное времяпровождение, споры, после которых рождались сюжеты, или исчезала досада на очередную неудачу. Разговор о соавторстве зашел во время какой-то конференции. Я уже пробовал писать в тандеме, другой начинающий автор тоже имел такой опыт. Так что мы начали обмениваться впечатлениями: чем это лучше, чем хуже. Присутствующие, конечно, разделились, как и мнения: смех и серьезные доводы, выкрики и шепот на ухо. Вспоминали разные пары соавторов, которые одним нравились, другим нет. Этот спор мы с коллегой решили продолжить наедине: что-то он затронул в

нас обоих. Заодно познакомились ближе. Петр, которого иначе, чем Пит, никто не звал, был осведомлен о Логосе. Более того - он несколько лет был рабочей лошадкой на этой ниве. Правда, не в Москве.
– Я был тогда, можно сказать, пацан. А тут такие люди, понимаешь?
– усмехался он, сидя на подоконнике в моем номере. Я был готов на что угодно для них. Ходил на семинары и чувствовал себя приобщенным. В это время как раз пошла первая волна мистической чернухи: газеты, тоненькие книжечки. Меня бросили на Кочеткова, как на амбразуру. Исправлять свои тексты он бы не дал, маньяк. Я даже не знаю, пытались к нему подступиться или нет. Скорее всего, про Логос он не знал. И, к счастью, дано ему было немного. Но писал - как в три руки. Оставалось одно: издавать такие же дешевые лотошные книжечки, и в них печатать нейтрализующие вещи. Он про конец света - я про рождение Вселенной, он про монстров - я про добрых пришельцев, - Пит пожал плечами и снова наполнил эмалированную кружку чаем.
– Так и начал писать. Перестал чистого листа бояться. Сперва гнал количество. Такая шелуха была, главное Логос вложить. Конечно, менял псевдонимы. Потом устал. Пока отдыхал, придумывал разные способы обезвредить Кочеткова: письмо ему послать или рукопись подсунуть, например. Даже пытался написать это письмо...
– Пит замолчал, видимо припоминая текст письма.

– А потом, - спросил я, потому что мне показалось: это обо мне, только я из той реальности ускользнул, не дал поставить себя послушной гирькой на чашу весов. Шел, судя по всему, четвертый час утра, когда даже у трезвогото человека голова слегка кружится и развязывается язык.
– Что сделали с Кочетковым?
– Сделали, не знаю, кто, только не я. Теперь в его книжках Логоса нет. Проверяют, конечно, наверняка, но уже для подстраховки.
– А ты?
– А я в это время занялся переводными текстами. Понимаешь, переводчик - он вроде как соавтор писателю. Если они одинаково видят мир - Логос усиливается. Если по-разному - ослабляется. Халтура вообще на нет его сводит. Это очевидно. И редко, но бывает, когда переводчик Логосом владеет, а писатель нет. Вот я занимался тем, что сравнивал переводы. Не столько для издательства, сколько для анализа. Пробовал сохранить Логос, отходя далеко от изначального текста. Иногда получалось. Ну, ты знаешь.
– А соавторство? Это попозже было. Несколько кусков мы погубили - не вышло компромисса, а так ничего. Вроде как тоннель копать с двух сторон: может встретишься на середине, а может, будет два тоннеля.
– У нас не так было, мы вроде бы играли... допустим, мяч перебрасывали. Когда в руки, когда в стенку, а когда и по очкам.
– У тебя ж нет очков... А, понял!
– Ну да...
– мы посмеялись. Там есть несколько кусков... Скажем так, неожиданных.
– Когда такое получалось, мы их просто не трогали. Все- таки нельзя разделить - кто что написал. Это словно третий человек был - состоящий из нас двоих...
– Если бы можно было найти идеального соавтора!
– Пит потянулся и перебрался на кровать. Лег на спину по диагонали. Пожалуй, мы с ним могли бы попробовать... когда-нибудь...
– А какой он, идеальный? Это ведь не экипаж космонавтов подбирать или там супружескую пару, - Я размышлял вслух или ждал ответа?
– Ну, начнем с того, что она негр...
– вспомнил Пит старый анекдот.
– Пожалуй, она - это правильно. Женщина должна лучше дополнять мужчину. Давай подумаем... Значит, чтобы никаких перерасходов энергии, должна быть сильно старше... никакого секса, только творчество...
– Худенькая, маленького роста, блондинка со светлыми глазами, не врач, а наоборот - это милиционер, что ли?
– Патологоанатом. Думаю, внешность тут не причем, даже наоборот: как представлю себе тощую старуху, вот она смотрит, как я кусище мяса себе жарю, и губы поджимает... Не пьет... Не курит...
– Ладно, внешность оставим, а профессия?
– Тоже неважно. Важно, чтобы она до встречи со мной не писала, а тут вдруг начала...
– Творческая дефлорация?
– Пит фыркнул.
– Да нет, просто мы же придумываем МНЕ соавтора, а не ей, значит я в этой паре ведущий. Бывает же, что люди на старости лет начинают рисовать или петь, а вот она - писать!
– Фантастику?
– Ну и что?
– Ладно, давай дальше. Значит, лет ей будет около...
– Шестидесяти!
– М-м... не многовато? Впрочем, кое-кому столько и есть, а как пишут! Трудная комсомольская юность, войну на заводе... или в эвакуации? Взрослые дети, взрослые внуки и еще ни одного правнука, а то будет дергаться. Гуманитарное образование... какое образование может быть в эвакуации?
– Сельскохозяйственное. Верблюдоводство и ассенизация... то есть мелиорация. Мы еще немного похохмили, но разговор уже не клеился: слишком хотелось спать. Все это казалось несерьезным трепом, который забудется через неделю...

Но ровно через неделю - уже дома - я проснулся с твердой уверенностью: я сделаю это. Чего бы мне это не стоило, сколько времени бы не заняло, я создам себе этого идеального соавтора. Я начал с пробы пера, с набросков. Несколько неудачных экспериментов мой пыл не охладили. Придуманный давний друг (я написал только сцену прощания в пионерлагере) приехал на два дня, по дороге в горячую точку. Он был весь ужасно правильный и говорил какими-то книжно-пионерскими фразами. Он рвался совершить подвиг. Похоже, я его сильно разочаровал. Потом я описал в порыве вдохновения дочку маминой подруги, которую должен был встретить на вокзале. Я ее никогда не видел, и решил порадовать себя общением с интересным человеком. Женщина, наделенная на бумаге различными достоинствами, во-первых, оказалась низкорослой худышкой, с жутким акцентом и сутулой спиной, во-вторых даже не заговорила со мной, только поздоровалась. Она, несомненно, была умной, доброй, чуткой, обладала чувством юмора и замечательной интуицией, но оказалось, что без образования, хорошей одежды, нормальной работы, здоровья и прочих, опущенных мною в тексте мелочей, все это не имело значения.

Экспериментальные куски я вставлял в свои рукописи, чтобы они подействовали. А вот Ее, соавтора, начал "делать" отдельно. Провалялись у меня эти наброски несколько лет. Смысл кропотливой работы с текстом сводился не только к тому, чтобы Логос был практически в каждой фразе, но и к подгонке деталей к реальности. Так, я замкнул цепочку знакомств, через которую должен буду потом найти ее, на Орлякова. Потом пришлось рыться в исторических книгах - пытаться воссоздать детство, юность. Я уже знал, что достаточно одной фразы для их возникновения, но фраза эта не получалась. Не видел я ее - ни в довоенной Москве, ни в военном Казахстане. Не чувствовал. Более того - начало появляться отчуждение. Я не мог быть так един, как задумывалось, с человеком из того времени. Хотя у меня были знакомые вдвое и даже втрое старше, с которыми мы находили общий язык, общие интересы, но не до той степени... Иногда мне казалось, что создать на бумаге просто женщину для себя я смог бы с меньшим трудом. Но жена у меня уже была, вполне реальная и любимая.

Читал эти наброски я всем, кому не лень было слушать. И надеялся получить совет, и давал возможность Логосу прорастать в жизнь. Потом правил куски. Снова читал. Снова правил. Я возвращался к ним, когда писалось легко и когда наступал кризис, дома и в разъездах. В Москве я бродил по улицам и выбирал - где ей жить? Какой двор, какой парк она вспоминала в пыльной степи? Но город слишком поменялся за сорок лет, то и дело мой пыл охлаждали воспоминания старожилов: то было не так, того вовсе не было, а это перекрасили... На небольшом сквере, окруженном кирпичными домами послевоенной постройки, бабуся с коляской рассказывала, что еще 20 лет назад вместо сквера были деревянные бараки, а до войны вообще начинались огороды... Бывая в маленьких городках, я думал: может быть здесь ее семья сошла с поезда и осталась?