Литератрон
Шрифт:
– Если вас волнует судьба Пирелли, так будьте спокойны. Эндосмографы для него - это только вопрос standing'a [престижа (англ.)]. У него есть уже восемь таких, которыми он не пользуется. Пусть повременит с девятым... Так, глядишь, и научится раздевать мадам Ляррнэскад не только взглядом.
В кабинете Бреаля нас ждало приятное известие. Узнав от Жан-Жака о моем приходе, Ратель согласился принять меня на несколько минут. Бреаль проводил меня к нему. Это был человек небольшого роста, с бегающими глазками. Его вьющиеся, с легкой проседью волосы стояли вокруг головы наподобие нимба. У него сидел посетитель. Я узнал хитренькие усики и сногсшибательные очки председателя Фалампена.
– Присаживайтесь, друг мой, -
– Поговорим подробно о милейшем Филиппе. Ну, как он поживает? Простите, одну минуточку...
Нажав на кнопку звонка левой рукой, правой он снял трубку телефона и стал браниться с телефонисткой по поводу разговора с Мельбурном, который он заказал четверть часа назад. Вошла секретарша, и он начал ей диктовать доклад на тему о преподавании квантовой физики в детских садах. Время от времени он останавливался, чтобы ответить на телефонные звонки, прижимая трубку микротелефона подбородком, или чтобы записать несколько слов в свой блокнот. Вдруг взгляд его упал на меня.
– Этот милейший Филиппе,-рассеянно пролепетал он, - выдающийся ум... Бреаль, проверьте, имеются ли свободные кредиты... Я должен ехать в бюджетную комиссию. Затем заскочу в министерство. Если дадут разговор с Мельбурном, скажите, чтобы позвонили еще раз на этой неделе не позже четверга, поскольку я улетаю в Тель-Авив, но в субботу утром я уже вернусь, так как должен председательствовать...
С этими словами он надел пальто и прошмыгнул в боковую дверь. Голос его затих где-то в коридоре. Наступило длительное молчание.
– Сегодня его уже не увидеть,-процедил Фалампен.-Если вам нужны деньги, молодой человек, придется зайти еще раз или обратиться в другое место. Что вы закончили?
– Я студент факультета литературы в Бордо, господин председатель.
– Литературы? Плохо, очень плохо. Ни гроша.
– Литературы и общественных наук, господин председатель.
– Так, так. Вы, случайно, не по аудиовидению? Аудиовидение - это оплачивается. Министерство финансов отплевывается, комиссии голосуют, избиратели клюют. Это производит на них впечатление. Они не знают, что это. Я тоже. А вы-то знаете?
– Немного, господин председатель. Я занимаюсь лингвистикой...
– Лингвистикой? Вот как!.. Погодите... биолингвистика... Евролингвистика... Я ищу, понимаете ли, префикс. Два самых лучших на сегодняшний день это "био" - из-за рака и "евро" - из-за "Общего рынка". Есть еще одна приставка, которая становится модной, это "космо" - из-за пространственных исследований... Космолингвистика... Ну, что скажете?
– М-м...
Он поднялся и взял свою шляпу.
– Заметьте, суффикс еще лучше. А из всех суффиксов, друг мой, самый подходящий - это "трон". Циклотрон, бетатрон, позитрон... Понимаете, что я хочу сказать... Черт подери! Удачно поставив "трон", вы можете заграбастать миллионы и выйти на первое место. Возьмите хотя бы этого молодчика Ланнемезена, который изобрел нечто вроде гигантской взбивалки для майонеза, в которой можно фабриковать грозы. Знаете, как он ее окрестил? Метеотрон, друг мой. Это гениально. С таким названием любой сезам перед вами откроется... Я знаю одного естествоиспытателя, который окрестил свою передвижную лабораторию фитотроном... от phytos - природа по-гречески, не так ли? У него есть все, что душе угодно, в смысле кредитов. А раньше у него гроша не было. Принцип вам ясен? Вы изобретаете усовершенствованную кухонную машину, совершаете нечто сверхъестественное, ну, просто таки переворот в этой области. Вам не дают ни гроша.
Вы представляете свой аппарат под названием магиротрон, от mageiros кухня по-гречески, и вас осыпают золотом. Проще простого. Надо только приладить к месту этот самый "трон". Вот где трудность. Я уже давно подумываю о машине для выборов, но ее пришлось бы назвать электрон, а это уже использовано.
"трон", "трон"... в этом секрет успеха.
Он надел шляпу и вышел, швырнув мне этот королевский дар:
магический слог, который должен был стать для меня залогом будущего успеха.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ,
в которой я поочередно познаю успех, любовь, траур и изгнание
Экзамен по прикладной психодемографии оказался простой формальностью. Профессор как раз уехал в командировку и передал свои полномочия одному из коллег, который даже не старался скрыть ни своей скуки, ни полной своей неосведомленности в данном вопросе. Будучи уверен в том, что я разбираюсь куда лучше в этом новом для него предмете, он был достаточно осмотрителен и не подверг мои познания слишком глубокому анализу.
Ланьо, принимавший экзамены по эстетической лингвистике, тревожил меня куда больше. Это был еще довольно молодой грамматист, неряшливо одетый и с мечтательным взглядом. Он скорее походил на поэта, чем на профессора. На устном экзамене он слушал меня, задрав нос кверху, уставившись отсутствующим взором в окно, потом пристально посмотрел на меня, словно увидел впервые.
– Вы, очевидно, считаете, что выдержали?-спросил он наконец.
– Честное слово, господин профессор, думается, что я не так уж много наговорил глупостей...
– Верно, вы глупостей не говорили. Вы слишком хитры для этого. Итак, вы прошли. Не будем возвращаться к этому прискорбному факту, но позвольте заметить, что из всех любителей дармовщинки, с которыми мне приходилось встречаться, вы самый омерзительный и даже, простите за трюизм, самый подлый... В своем изложении вы, сударь, двадцать восемь раз упомянули о "динамогеническом соотношении" и пятьдесят два раза о "феноменологической структурности". Любому известно, что два эти выражения входят в мою научную терминологию и я охотно ими пользуюсь, но никто, сударь, слышите, никто не знает точно, что это такое. Даже я сам и то не очень твердо знаю. Я сам еще только доискиваюсь до сути. А вы - вы, оказывается, уже нашли. По-видимому, вы рассчитывали мне угодить. Так вот, тут вы просчитались, сударь. С другой стороны, вы подробно и со знанием дела комментировали отрывок из основного тезиса моей диссертации, содержащегося на странице семьсот тридцать шестой. Сударь, разрешите сообщить: наборщик ошибся, а я, к несчастью, проглядел ошибку в корректуре. Отрывок, приведенный вами, - это просто марашка, как ее называют типографы. Собственно говоря, он ничего и не означает. Но вы, вы его поняли. Примите мои поздравления. Вы далеко пойдете, сударь. Только в пределах досягаемости моего башмака советую вам пятиться задом!
Весь июль я провел в Оссгоре у Бреалей, у которых там была вилла. Жан-Жак пригласил меня с той дружеской и располагающей непосредственностью, которая была и самой очаровательной чертой его характера и самым серьезным препятствием в достижении успеха. К концу второй недели я стал любовником Югетты. Моей заслуги, по правде говоря, тут не было никакой, вся инициатива принадлежала целиком ей. С той минуты, как она дала мне почувствовать свое расположение, все пошло с необычайной легкостью. Даже при желании я был бы не в силах изменить ход событий, настолько благоприятно складывались обстоятельства. Родственники Бреаля, проводившие отпуск вместе с ним, неожиданно вынуждены были вернуться в Париж в связи со смертью кого-то из родичей, служанка воспользовалась этим и ушла в отпуск. Жан-Жака отозвали в лабораторию для срочных опытов, которые продлились до конца месяца, а погода тем временем испортилась, и соседние виллы опустели. Каждую ночь Югетта лежала в моих объятиях у настежь распахнутой двери, ведущей прямо на озеро и лужайку, где безмолвно сочился туман. С необычайной простотой она раскрывала предо мною свои чувства.