Лисы мастерских
Шрифт:
С помощью листов фанеры, солдат и досок Василий так искривил пространство барака, что оно из унылого проходного двора, по которому даже собаки пробегают, опасливо зевая, превратилось в таинственный коридор, где на каждом шагу открываешь неожиданные формы.
Районное начальство дежурно поругало проект за непонятность и низкопоклонство, не уточнив, перед кем или чем именно, но приняло его. Более того, геройски шагнуло испытывать новое кафе. Не щадя собственного здоровья испытывало его без перерыва трое суток и осталось очень довольно.
Решение интерьера позволяло блевать и трахать девок, не прячась по туалетам. «Такие кафе нам нужны, именно они по-настоящему
Василий Васильевич оформил всю документацию по проекту (от эскизов до смет), закрепил свое авторство; позже из этих страниц он выстроил собственный дом. А довольный храп первого секретаря райкома вспоминал как первый аккорд победного марша.
Когда вернулся на прииск «Свободный», техника Евстигнея Сырцова там уже не было. Его место занял прочно обросший семьей и огородом трезвенник, которого гораздо больше эфира волновал выращиваемый на продажу репчатый лук. И опять высвободилось время.
На этот раз оно повело себя очень странно. Сначала оно пропало неизвестно куда. Василий хорошо помнил, как начал оформлять клуб к Новому году: размечал по стенам огромные снежинки и чертоги Деда Мороза. В следующем отчетливом воспоминании он заканчивал оформление клуба к Девятому мая: прибивал фанерный орден Победы. Четыре с лишним месяца не просто ускользали или неотчетливо маячили, их вообще не было. Они сгинули в омут вечности без следов, всплесков и отметин.
Окружающие вели себя почти обычно, но временами он ловил в их взглядах особые выражения, которыми взрослые обычно обмениваются в присутствии ребенка: дескать, какой он наивный, ему об этом знать рано или необязательно. Осторожные попытки разведать, что тогда происходило, наталкивались на деланое или чересчур явное непонимание. «Ну, ты даешь, сам же прекрасно знаешь, к чему вопросы», – обычно отмечали ему.
Призраки из пропавшего времени появились в его жизни позднее. Сейчас же Василий стал осторожнее, спокойнее и еще добрее. Он избегал оценок, прощал людям забывчивость, не требовал возврата долгов и начал вести особую записную книжку. Сшил из ватмана блокнот в половину листа школьной тетрадки.
На первой странице идеальной каллиграфией было выведено: Василий Васильевич Некрасов, родился второго апреля 1956 года (он на тринадцать лет младше своего друга Аристарха Занзибарского, на пять лет старше Игоря Буттера, на десять лет старше Алексея Фирсова и на шестнадцать лет старше Александра Трипольского) в селе Быковка Кировского района Калининградской области.
Дальше отдельными строчками шло: Пилигрим. Художник и поэт. Не можете служить Богу и мамоне. Блокнот состоял из трех смешанных частей: избранных собственных стихов, координат людей, которыми он особенно дорожил, и рисунков.
Блокнот в плотном полиэтиленовом пакете всегда находился при нем. На работе – в кармане брюк. Во время сна – под подушкой. В бане – на мокрой скамейке или полке парной. Во время прогулки или поездки – в специально сшитом мешочке на груди под одеждой. Во время пьянки – в нагрудном кармане рубашки или внутреннем кармане пиджака.
С появлением блокнота время потекло равномерно. Периодически замедляли и убыстряли его движение только собака Маняшка с кошкой Игрушкой. Если кошка запрыгивала Василию на шею и обвивала ее, свесив голову на грудь, а собака
Если же кошка устраивалась на коленях, а собака садилась напротив, то время пускалось вскачь. Билось как пульс испуганной истерички. В промежутках замедления Василий рисовал, в отрезках убыстрения – пил. Смешивать два эти ремесла он не хотел и не умел. Скоро в обоих достиг совершенства. Особенно гордился найденным способом безболезненного выхода из запоя с помощью простого чая и сахара.
Успехи в графике, кроме Маняшки и Игрушки, оценить было некому. Народ вокруг к художествам был глух. Вернее, его интересовало только прикладное искусство: подделка справок, документов и денег. Они ценили только граверов в значении XIX века – поддельщик векселей, банкнот и паспортов. Василий же художествами такого рода не занимался из-за брезгливости и их крайней простоты. Он решал эстетические задачи.
Изредка появлялись профессиональные ценители – наезжали на этюды художники. Они ехали сюда в подневольные творческие командировки. В Союзе художников для рядовых членов существовало простое правило: хочешь получить путевку в Дом творчества, где тебя будут несколько месяцев бесплатно кормить, убирать за тобой блевотину и постель, поезди сначала по глухой провинции. Путь в Москву, Милан и Рим лежал исключительно через Сахалин и Магадан.
Заехал к Василию и Занзибарский. Они были полными противоположностями по всему: беззащитно маленький и пугающе массивный, явно талантливый и откровенно бездарный, график от Бога и «я все техники умею», бессребреник и «удавлюсь за копейку», певец чистого искусства и халтурщик-конъюнктурщик, странник и домосед, сдержанно молчаливый и по-бабьи брехливый, честный и лживый до патологии, воплощение веселой доброты и бочка минорной кислятины – и это еще не все. Но это ничуть не помешало им быстро спиться и стать собутыльниками по убеждению: оба предпочитали тяжелый алкоголь.
В Комсомольске Василия с Занзибарским еще крепче связали пьянка, творчество, рождение лис и то, что он памятной ночью слышал знаменитый вой. Он напомнил ему игру духового оркестра в пятидесятиградусный мороз. Музыканты не знали нот, губы примерзали к мундштукам, но они отчаянно выдували что-то в медные раструбы.
Звуки неслись над безжизненной тайгой как последний прощальный стон насморочного мамонта и оповещали озябших сонных глухарей о том, что скоро из мерзлого грунта начнут поднимать радиоактивную руду.
Кроме Занзибарского наезжали и другие художники. Сценарий был типичен. Если приезжал один человек, то он усердно пил, на словах мерился с Василием мастерством и крайне редко выходил с этюдником из помещения. Если наезжали несколько, то они старательно пили, в спорах мерились друг с другом мастерством и изредка выходили с этюдниками из помещения. Листы для отчета за командировку они нарабатывали у теплых печек между тостами и закусками.
Так рождались целые циклы, за которые мастера потом получали звания и высокие премии. Знаменитый цикл «Девушки Чукотки», в котором «в емкой форме показана динамика пробуждения малых народностей от первобытной отсталости», изобразил галерею местных шлюх, которые за еду и выпивку обслуживали художников. А не менее знаменитый цикл «Лики Крайнего Севера», который «воплотил созидающую силу социалистического строительства в преобразовании Севера», с большой мерой фантазии изобразил то, что было видно из окон общежития.