Листья коки

Суйковский Богуслав

Но одержала верх привычка к слепому, с детства привитому послушанию. Он, часки, должен бежать туда, куда его посылали. Думать о чем-либо другом не его дело.

Плавным, широким шагом профессионального бегуна он устремился с вершины пригорка прямо на преградивших ему путь испанцев.

— Для дела сапа-инки! Освободить дорогу! Для дела сапа-инки!

— Он не должен уйти! — поспешно бросил Альмагро, и индеец свалился тотчас, как только приблизился к белым. Умирая, он все еще продолжал шептать:

— Для дела сапа-инки…

Диего

де Альмагро ошибался, полагая, что гром его пушек послужит для осажденных сигналом к совместной борьбе. Было еще темно, так что не удавалось различить ни холмов вокруг, ни самого города, который находился поблизости. Испанцы перестраивались, готовясь к схватке, когда где-то впереди глухо, тяжело, как бы нехотя, ударила пушка.

Потом прогремело еще несколько залпов. Эхо всколыхнуло ночь и прокатилось поверху, замирая вдали.

Наконец отозвались и мушкеты — сухо, отрывисто, словно зло огрызаясь.

— Штурм. — Дон Паскуаль не сомневался. — Индейцы начали штурм. Мадонна Севильская, благослови нас! Они атакуют ночью.

Непроглядный мрак озарился какими-то желтоватыми отблесками, мерцающими искрами, а затем на фоне внезапно полыхнувшего зарева обозначился черный, резкий силуэт города. Куско оказался дальше, чем думалось проводнику.

— Что-то горит.

— Это сделано нарочно. Все уже готово для штурма.

— Палят из пушек, — чутко прислушавшись, шепнул солдат. Бывалые вояки по отзвукам битвы безошибочно определяли ее ход. — Жарко там приходится краснокожим псам.

Но дону Паскуалю гул непрерывной канонады не нравился; с беспокойством он обратился к Альмагро:

— Это, наверное, решающий штурм, если наши совсем не берегут порох. У осажденных его запасы были почти на исходе.

— Значит, мы подоспели вовремя. Вперед!

Воины устремились на вспышки выстрелов. Тихо, осторожно, но решительно: прямо через поля, какие-то рвы и барьеры из камня, пересекая проселочные дороги, испанцы добрались до опустевшего индейского лагеря, миновали его. Теперь до города — рукой подать: оттуда уже доносились отдельные крики. Казалось, стрельба из мушкетов ослабевает. Но пушки продолжали палить часто и деловито.

— Наверное, дерутся уже на стенах и у стрелков не хватает времени, чтобы зарядить аркебузы, — забеспокоился дон Паскуаль.

Альмагро крикнул в ответ:

— Вперед!

Рассвет наступил внезапно, как обычно в этой стране, ясный и золотой, и испанцы увидели перед собой индейцев. Те уже знали о новом противнике, заходившем им с тыла, и наступали широким фронтом, в полной боевой готовности.

Испанцы развернули артиллерию.

— Приготовиться! Огонь!

Рада с кучкой всадников тотчас же нанес удар по дрогнувшим после артиллерийского залпа боевым порядкам индейцев. Рядом в сомкнутом строю Диего де Альмагро вел арагонских копейщиков. Они ударили по индейцам, словно два железных молота.

Дым рассеялся. Ясно видны были шеренги воинов в шлемах с высокими гребнями, с круглыми щитами, копьями и

топорами. Судя по добротным доспехам, впереди была гвардия. Инка Манко вынужден был почти в отчаянии бросить навстречу неожиданному противнику свои отборные силы, которые держал в резерве, для самого решающего момента.

Теперь, напуганные залпом, понеся большие потери, ослепленные дымом, они столкнулись с закованным в латы испанским войском. Под напором конницы цепь воинов-индейцев дрогнула. На них нагнали страху испанские кони.

Но подоспели уже и другие отряды, а потом и с противоположной стороны загремели мушкеты, засвистели камни, пущенные из баллист, а пушки все били, залп за залпом.

Сам Альмагро повел отряд железных барселонских стрелков и вклинился в самую середину индейской гвардии. Конница атаковала стремительно и грозно, смертный бой был в разгаре. Пушки вынуждены были смолкнуть, так как канониры ничего не видели сквозь клубы дыма и пыли.

Но внезапно с другой стороны, от городских стен, донеслись какие-то крики. Раздались выстрелы, дым окутал место побоища.

Перекрывая шум битвы, индеец-воин что-то прокричал своим соратникам, и Альмагро, который уже немного знал язык кечуа, потрясенный, поднял своего коня на дыбы.

— Сапа-инка убит! Спасайтесь! Сапа-инка убит!

И мгновенно войско Манко, дисциплинированное и вышколенное, превратилось в охваченную паникой, безвольную толпу. Индейские воины бежали кто куда и без всякого сопротивления сдавались в плен.

Никто уже не видел, что радужный штандарт все еще реет над группой инков, никто не узнавал Манко, пытавшегося преградить беглецам дорогу, никто не слышал его приказов и проклятий. И наконец обезумевшая толпа опрокинула властелина, втаптывая в пыль священные перья птицы коренкенке…

Глава сорок вторая

Синчи, напрягая последние силы, добрался до крепостных ворот. Саксауаман, самую сильную крепость в стране, Синчи видел так близко впервые. Ее контуры четко рисовались на вершине холма. Круглые башни, высокие, массивные стены сложены были из каменных глыб столь громадных и столь плотно пригнанных друг к другу, что они надежно противостояли самым сильным землетрясениям. За ними виднелись соломенные крыши домов и храмов. Соломенные крыши. Ибо мудрость веков и опыт поколений учили, что в стране, где бог Земли часто проявляет свой гнев, такая крыша лучше всякой иной.

Синчи об этом не думал, но он невольно вспомнил, с какой легкостью испанцы поджигали такие крыши. Они делали это с наслаждением и заливались радостным смехом, когда вталкивали или бросали пленников в пылающий дом. За сопротивление, за мужество, проявленное в схватке, за что угодно. Или даже без всякого повода.

Они выкрикивали при этом какие-то странные слова:

— Auto de fe! Auto de fe!

Синчи невольно оглянулся. Но дорога в сторону Куско, широкая, прямая, была пустынна. Даже большие ламы белых людей измучены и не преследуют его по пятам.