Листья коки
Шрифт:
Он спросил девушку:
— Ты из этой деревни? Покажи мне кратчайшую дорогу в Гуамачуто.
Но, обернувшись к ней, тут же умолк. Она опустилась на колени, повернувшись лицом к востоку — в это время над перевалом показалось солнце, — и что-то шептала, склонясь к земле.
Синчи удивился. Такую набожность он видел впервые. Наверное, эта девушка хочет отблагодарить бога Инти за свое спасение.
Он внимательно пригляделся к своей спутнице. На ней была обыкновенная серая одежда крестьянки без всяких украшений, настолько изодранная, что, даже сгибаясь в молитвенных
— Откуда ты? — снова повторил он свой вопрос очень неуверенно. — Из той деревни, на которую напали белые?
Девушка ответила не сразу, бросив долгий испытующий взгляд на своего спутника.
— Нет. Я… я из Акоры. А вернее, из Туписо, что в долине Уальяго.
— Из Акоры? Из числа тех пленниц, которых они гнали весь день?
— Да. Я… — она минуту колебалась, — я из храма дев Солнца.
— Ты! — Синчи был поражен. — В такой одежде? И без всяких украшений, без серег?
Девушка молча пожала плечами.
— Эту одежду я нашла на полу, взяла первую попавшуюся. Лишь бы прикрыть наготу… Ночи холодные. А украшения… Смотри!
Она приподняла волосы, обнажив растянутое серьгами ухо, теперь разорванное и покрытое запекшейся кровью.
— У меня было ожерелье, браслеты, серьги… они сорвали все, серьги вырвали вместе с мясом. Он меня даже бил, тот белый, наверно, ему показалось, что все это не такое уж ценнее.
— Ты жрица? — неуверенно спросил Синчи.
— Я дева Солнца из Акоры. Меня зовут Кафекила.
Синчи низко склонил голову.
— Прости меня, чистая. Я не знал…
— Не издевайся надо мной! — резко и гневно оборвала его девушка. В ее голосе звучало отчаяние. — Ведь ты был в той деревне и все видел…
— Я был и в Акоре. Теперь я узнал тебя, благородная. Это я принес весть о том, что идут белые. Но было уже слишком поздно.
— Ты? Ах да, я узнаю тебя. У тебя был знак, золотой знак… Кто ты такой?
— Синчи. Часки-камайок при сыне Солнца.
— Ты сам отправился в такую далекую дорогу?
— Сын Солнца приказал. Хотя… хотя приказы часки отдают теперь белые. Их пересказывает негодяй, знающий два языка, — Фелипилльо, который тоже был в Акоре. Белые приказывают рассылать кипу, какие только им угодны, велят приносить золото, открывать крепости, хранилища, склады.
Жрица слушала, нахмурив брови. Потом спросила:
— А как к этому относится сын Солнца?
— Сын Солнца Тупак-Уальпа молчит и ждет. Когда он меня посылал в Акору…
— Я слышала, какие ты передавал приказания, — прервала его Кафекила.
— Да, я пересказал их почтенной мамаконе. Сын Солнца сказал: «Девы Солнца не должны попасть в руки белых. Пусть лучше дева Солнца станет мумией…»
Он вдруг замолчал, смутившись, и опустил голову.
Жрица смотрела ему прямо в глаза и твердо закончила:
— Лучше мумия, нежели оставшаяся в живых наложница белых. Молчи! — крикнула она, когда Синчи попытался возразить. Она села на камень и, придерживая
Жрица начала говорить вполголоса, скорее для себя, нежели для Синчи.
— Лучше мумия… Я понимаю. Ее показывают юношам и девушкам и рассказывают о великих людях и благородных поступках или о чистой жизни. Она становится примером для подражания. Если не остается мумии, то точно так же действует на людей слово. Как «Апу-Ольянтай». Ничего не значит жизнь одного или многих, если останется достойная поклонения мумия или слово, которое живет в веках…
Она медленно поднялась, не сводя взора со страшного обрыва.
— Беги к сыну Солнца. Скажи… скажи, что не будет достойных поклонения мумий. Девы Солнца из Акоры не сумели умереть вовремя. Но передай также, что я, Кафекила, дочь кураки с Уальяго, поняла смысл приказа. Поняла великое слово. Пусть он разошлет весть, что я бросилась со скалы, чтобы больше не жить, если не могу жить чистой. Пусть он разошлет такие слова: к чему притронулись белые, то осквернено!
— Неужели ты в самом деле хочешь, о чистая…
— Я только тогда стану чистой. Иди и повтори. Упади ниц перед сыном Солнца и умоляй его. Пусть разошлет слова: белые — это грабеж, насилие, убийство. Белые — это попрание извечных, исконных законов Тауантинсуйю. Белые — это оскверненные мумии и храмы наших богов. Не нужны нам их боги, во имя которых они чинят убийства. Белые ужасны, но это не боги, а всего лишь люди. Тонаба сегодня ночью, защищаясь, укусила одного из белых, и потекла кровь. Обыкновенная кровь. Так пусть она льется! Пусть сын Солнца разошлет кипу, разошлет слова: убивать белых всюду и любым способом, любым оружием. Пусть за каждого из них погибнут хоть десять наших, лишь бы уцелело Тауантинсуйю.
— О благородная! Почему ты сама не хочешь сказать эти слова сыну Солнца? Неужели тебе не жаль расстаться с жизнью? Неужели ты не хочешь вернуться к реке Уальяго?
— И помнить? До самой смерти помнить? И видеть белых, позорящих наше прошлое, наши святыни, отрезающих нам путь в будущее? Чего мне жалеть? Это все не имеет значения. Ни жалость, ни боль, ни смерть человека не имеют значения, если от него останется слово. Слово, которое будет жить в Тауантинсуйю, а в этом слове останусь жить я. Иди к сыну Солнца и повтори.
— Я повторю, о чистая, — покорно и торжественно ответил Синчи, преклоняя колени.
Он не встал, услышав шелест шагов уходящей девушки, даже не поднял головы, когда где-то высоко молодой голос в страстном порыве выкрикнул имя Виракочи, когда глубоко внизу, у подножия каменной стены, загрохотали обломки скал, сдвинутые с места упавшим сверху телом.
Только когда все утихло, он встал и, не глядя в ту сторону, быстро двинулся к югу. Где-то там — Гуамачуто и лагерь белых, а при нем и сын Солнца.