Листопад
Шрифт:
— Ракию оставить хозяину, — сказал Влада, когда Марич и Космаец поставили перед ним четыре бутылки ракии, — а еду всю забирайте. Хозяйка, приготовь-ка нам свои кастрюли, — сказал он женщине, которая все это время стояла в сторонке, засунув руки за фартук, и не проявляла особого беспокойства. — Может быть, нам понравится, как ты готовишь, и бойцы будут тебе благодарны.
— Буду рада, если вам понравится, — ответила женщина. — Теперь мне не будет жаль своих трудов.
— Ты, наверное, не первый раз этим занимаешься, думаю, что и не последний.
Женщина осторожно обернулась и, увидев, что никого из домашних в кухне не было, сказала:
— Какое там первый! Свекор ненавидит
— Из здешних краев, отсюда недалеко.
— Может быть, знаете Лунета? Это мой брат. Он в партизанах. Если встретите, скажите ему, что я накормила вас хорошим обедом.
— Обязательно скажу, если встретимся, — заверил ее Зечевич. Он позвал Космайца и попросил его найти хозяина, который незаметно куда-то исчез. — Хочу поблагодарить его, — сказал Зечевич, — такого обеда у партизан еще никогда не было.
Когда партизаны уходили из дома, уже смеркалось. Короткий декабрьский день приближался к концу. Из леса надвигался белесый туман. Ветер утихал, но теплее не становилось. Пожалуй, даже похолодало.
Конфискованный обед партизаны отнесли в корчму, где расположилась рота. Корчмарь сбежал, когда услышал стрельбу, и сейчас здесь хозяйничали сами бойцы. Они быстро приспособили помещение для отдыха: столы вынесли на улицу, а стулья расставили вдоль стен. На пол постелили толстый слой соломы, взятой из ближней скирды. После обильного ужина, который был для них одновременно и обедом — последнее время партизаны все чаще «соединяли» завтрак, обед и ужин, — бойцы в хорошем настроении готовились ко сну. Только молодежь, несмотря на усталость, не хотела угомониться, и вот уже в одном углу кто-то затянул песню. Ее подхватили, и в корчме сразу возникла веселая, бодрая атмосфера, освобождающая души людей от усталости и тоски по дому, по родным и близким. С песней забывались невзгоды, жизнь казалась милее.
На улице, напротив корчмы, догорало здание местной управы, которую подожгли партизаны роты Лабуда. Иногда кое-где в селе лаяли собаки. Была уже темная безлунная ночь.
В печи горел несильный огонь. Космаец поддерживал его, время от времени бросая в печь сухие доски. В помещении, которое освещалось керосиновой лампой с закопченным стеклом, стоял полумрак. Песня так же неожиданно закончилась, как и началась. Большинство бойцов спало. За два последних дня рота прошла свыше пятидесяти километров, имела несколько стычек с немецкими патрулями и с четниками, взорвала железнодорожный мост, сожгла три управы, захватила и расстреляла нескольких предателей. Бойцы заслужили право на отдых. Отделение Зечевича в эту ночь несло караульную службу. Часовые выходили на посты по двое: так было надежнее. Влада, как командир дежурного отделения, спать не имел права. Сейчас он сидел перед печью, спиной к дверце, и ремонтировал свои опанки. Дело не клеилось, и он что-то недовольно бормотал.
— Не могу понять, почему ты мучаешься с этим старьем, когда у тебя в ранце есть отличные ботинки? — наивно спросил Марич, собираясь на пост.
— Время не пришло ходить в новых, — ответил Влада, не отрываясь от своего занятия, — пока можно походить и в старых.
— Знаешь, почему он бережет новые ботинки? — вмешался в разговор Павле Чарапич, боец отделения Зечевича. — Он хочет показаться в них в своей деревне, когда вернется. — Глаза Павле лукаво блеснули.
Чарапичу было за тридцать. Это был вялый, болезненный на вид, худощавый человек с редкими прилизанными волосами, заостренным подбородком и горбатым носом. Чарапич был из той категории людей, которые толком не знали ни городской, ни сельской жизни. В партизанах
Когда четники порвали с партизанами и образовали собственное войско, Павле ушел с ними, чтобы бороться за короля. «Как всякий настоящий серб, я обязан служить королю, — говорил он. — Я ему присягал и обязан отдать за него свою жизнь». Возможно, Чарапич так и «умер бы за короля», если бы в первый же день его службы у четников некий капрал не выбил ему два верхних зуба и тем самым не вызвал у Павле ненависти к королевскому войску. Он почувствовал себя свободным от присяги и перешел к партизанам.
К партизанам Чарапич пришел, имея при себе ручной пулемет, сумку с патронами и белую офицерскую накидку. Она, правда, немного пожелтела от дождей, но Павле гордился ею как самой большой драгоценностью.
— Знаешь, Влада, я одолжу тебе накидку, когда придем в твое село, — предложил вдруг Чарапич. — Ты воюешь уже бог знает сколько месяцев, а ходишь все еще в опанках и старых штанах. Стыдно показываться землякам в таком виде. Что они о тебе подумают?
— Меня это не беспокоит, пусть думают, что хотят, — ответил Влада.
— Ты не прав, Влада. Крестьяне такой народ, что их всегда надо чем-то удивлять. Я, когда возвращался домой с заработков, всегда покупал себе новую шляпу. Хорошая шляпа — большое дело. А однажды я приобрел пенсне, какие господа носят. Так веришь, настоящие чудеса начались. Крестьяне стали мне кланяться, как будто я был налоговый инспектор, а поп, когда я пришел показаться ему, сказал: «И ты, Павле, стал человеком». Вот что сделало со мной пенсне. Не зря ведь говорят: «Человек создает одежду, а одежда человека».
— Сейчас для крестьян не важно, во что ты одет и обут. Для них важнее, как ты вооружен, — отмахнулся от него Зечевич.
— Одно другому не мешает, поверь мне, особенно когда дело касается женщины, жены например. Ей совсем не все равно, в чем ты покажешься народу.
— А меня ее мнение не интересует. Все они одинаковы: только и ждут момента, чтобы запустить в мужа свои когти и наставить ему рога.
Чарапич раскатисто рассмеялся.
— В этом ты прав на сто процентов, но так случается только у тех мужей, которые находятся у жен под каблуком. Что касается меня, то, по-моему, жена должна знать свое место и не забывать, что хозяин в доме — мужчина.
— А как этого добиться? — спросил Марич, не скрывая острого любопытства.
— Очень просто. Надо почаще напоминать ей об этом. Допустим, собираюсь я в корчму, а она спрашивает, когда я вернусь. Зачем ей это знать? Незачем. Поэтому надо ее как следует проучить, чтобы в другой раз не совала нос в чужие дела.
— Вот ты какой отсталый человек, Павле, жаль, не знал я этого раньше! — воскликнул Лолич, до сих пор молча лежавший около печки на приставленных друг к другу стульях. — Теперь мне понятно, почему Лабуд требовал отчислить тебя из роты. Значит, он давно раскусил тебя. Вот смотрю я на тебя и думаю: откуда в тебе эти байские замашки? Посмотри на себя, что ты можешь без жены? Слабый, хилый, разболтанный. С весны по осень мотаешься по чужим местам в поисках заработка, а жена в это время и вспашет поле, и посеет, и урожай соберет, да еще успеет ребенка тебе родить. Ты же заявляешься к зиме на все готовенькое и, вместо того чтобы поблагодарить ее за кров и ласку, измываешься над ней, как последняя скотина.