Листок на воде
Шрифт:
Внимательно оглядываю столы. Водочных и коньячных бутылок не наблюдается. Но офицеры за соседним столиком разливают прозрачную жидкость из какой-то бутылки, а разлив, чокаются. Та-ак…
Официант приносит закуски. Указываю на соседний столик.
— Это что?
— Вода, сельтерская! — отвечает, не моргнув глазом.
— Нам можно?
— Извольте! Три рубля бутылка.
Сергей тихонько ахает.
— Не вонючая?
— Что вы?! — официант притворно обижен. — Смирнов и сыновья, довоенная. Мы жидовской не держим.
Вот
Официант приносит бутылку и рюмки, разливает. Чокаемся.
— За удачный взлет и счастливую посадку!
Правильней: за то, что живы! Но мне это без нужды, а Сереге двадцать один. В этом возрасте все мнят себя бессмертными. Пьем.
Водка не плоха, хотя, конечно же, не довоенная. Соленый огурчик, ветчинка… На столе появляются зажаренные до коричневой корочки Пожарские котлеты. Бутылка «сельтерской» пустеет быстро.
— Официант, еще одну!
— Павел! — Сергей смотрит укоризненно.
Боится поручик. В зале полно офицеров, наверняка и князей встретишь. Вдруг прапорщик задерется… Чудак! Задираюсь я трезвый, пьяный я добрый. Если б застал Бельского трезвым, дуэли бы не было. Я б его придушил…
— Заверните с собой!
Официант хоть бы глазом моргнул: с собой так с собой. Закуриваем.
— Ну что, к девочкам? В веселый дом?
Сергей снова краснеет. Ну что ты станешь делать?! Послал Бог красну девицу. Отбой…
Выходим на площадь. До вечера уйма времени. Куда податься?
— Съездим к Розенфельду? — предлагает Сергей.
Почему бы и нет? Но не с пустыми же руками? Заскакиваю в кондитерскую. Покупаю все пирожные, какие есть на прилавке (их складывают в большую коробку), и огромный кулек шоколадных конфет. Несколько пирожных в маленькой коробочке — лично Розенфельду. Доктор, как я успел заметить, сладкоежка. Остальное — сестричкам.
Знакомая ограда, входим во двор. Нетребка с водителем тащат следом коробку и кулек. Гостинец Розенфельду несу сам. Во дворе госпиталя обычная суета: повозки, возле которых суетятся санитары и сестры. Одна поворачивается к нам и вдруг с визгом бежит в здание. Не проходит минуты, как на крыльцо высыпает стайка женщин в белых передниках с красными крестами.
— Павел Ксаверьевич!.. Сергей Николаевич!..
Сестры обступают нас. Это с чего такой прием?
— Вы вправду государя видели?
Ага!
— Видел! Вот как вас!
Ахают.
— Крестик государь самолично приколол?
— Собственноручно!
Девичьи ручки, красные от постоянного мытья и карболки, тянутся к Георгию, осторожно трогают серебро. Боже! Сельский учитель с грустными глазами отжалел солдатику крестик, а у них благоговение на лицах. Да это он руки целовать вам должен! Подзываю Нетребку
— Вот, милые барышни! Угощайтесь!
Самая шустрая заглядывает в коробку.
— Ой, девочки, «безе»!
На мгновение меня забывают. Пирожные расхватывают и немедленно поедают. Конфеты рассовывают в карманы фартуков. Прожевали, я снова в кольце.
— Какой он, государь?
— Ростом пониже, — показываю ладонью у глаз, — борода, усы. Глаза усталые…
Многозначительно кивают. Ну да, государь, он же денно и нощно…
— Расскажите про свой подвиг!
До Розенфельда я так не дойду. Пора переводить стрелки.
— Что я, милые барышни! Вот Серж, то есть поручик Рапота, не далее как вчера разбомбил и сжег аэростат противника. Враг вел огонь, по возвращению насчитали в аэроплане восемь пробоин. Поручика за подвиг представили к ордену.
Сергея обступают и засыпают вопросами. Рапота охотно рассказывает, лицо его сияет. Здесь не принято скромничать. Обо мне забыли, шныряю дверь и едва не сталкиваюсь с коллежским асессором.
— Ба! Я-то думаю, где персонал? — он жмет мне руку. — Рад видеть, Павел Ксаверьевич!
— Это вам! — сую гостинец. — Пирожные, «безе».
— Знаете, чем угодить старику! — он смеется.
Поднимаемся в кабинет. Достаю из кармана и ставлю на стол «сельтерскую».
— В ресторане брали? Охота деньги тратить! Кто же едет с водкой в госпиталь? У нас спирт! Разбавить до нужной пропорции и очистить от сивушных масел врачи умеют — этому нас в университете учили, — Розенфельд смеется. — Забирайте, не то обижусь! Хватит мне пирожных, — он открывает коробку. — Свежие?
— Сестрам понравились.
— Вы их угостили? Славно! Второй случай на моей памяти, чтоб выздоровевший не забыл.
— Я приехал с поручиком.
— Рапота? Славный мальчик.
— Нас здесь так встретили!
— Ничего удивительного! Герой, у нас лечился. Газету с описанием вашего подвига до дыр зачли.
— Вранье там! Не лобызал я руку да еще со слезами.
— Жаль! Сестрам как раз понравилось.
— Что?
— Разжалованный покаялся в преступлении, а государь простил. Душещипательная история, сестры такие любят. Сами знаете, какой здесь труд. Кровь, грязь, боль, смерть. Ледник для трупов никогда не пустует, умерших хороним чуть ли не ежедневно. Кладбище за парком уже в три десятины. Ваш приезд для них праздник.
Приносят чай. Коллежский асессор ест пирожные, я просто прихлебываю. С гостинцем покончено, доктор вытирает пальцы салфеткой.
— Как здоровье? Головные боли не мучают?
— Нет.
— Слава Богу! Память восстановилась?
— Частично. В каком родстве мы знаю.
Он смеется и машет руками.
— Замечательно! Вы по-прежнему в полку?
— Перешел в авиацию, летаю с поручиком. Были в Белостоке, решили заглянуть.
Он кивает и задумывается.
— Как Ольга? — проявляю взаимную вежливость.