Лист Мёбиуса
Шрифт:
— Мхм… А если река и вы сами настолько изменились, — улыбнулся доктор Моориц. Он улыбнулся хитро. Ой, как хитро! — Да, настолько изменились, что вы стали намного ближе друг другу, чем когда-либо раньше. Некая идентичность, что ли, возникла…
— Вы порочны больше, чем я полагал, это же философский сарказм! — взорвался Пент. — Примите мои поздравления! — Тут Пент разволновался еще больше. — Между прочим, муха должна сделать два круга по моему листу… чтобы прийти к начальной точке… в первый раз она окажется под ней вверх ногами… — попытался он объяснить, подыскивая слова.
Но его тут же отрезвили:
— … что сути дела не меняет.
Доктор Моориц произнес это вполне спокойно. Он предложил Пенту сигарету и помог ее зажечь. Сам Пент сейчас, пожалуй, не смог бы прикурить.
— Хорошо, что вы еще способны волноваться. Мне следовало бы злить вас больше, даже тряхануть
— Ничего не скажу! — Химик Пент был белее мела и это свидетельствовало о том, что он разгневался до предела. — Подбирайте отмычки к собственной жене! Карл Моориц вздрогнул, и Пент понял, что переборщил.
— Прошу прощения! Удар ниже пояса… — промолвил он тихо.
Тут и вправду воцарилась тишина.
— Я тоже прошу прощения, — наконец глухо вымолвил Карл Моориц. — Может быть, я в самом деле преступил пределы… Но знаете, что я вам посоветую? — Доктор собрался с мыслями. — И от самого чистого сердца. Если хотите, я позвоню на Балтийский вокзал и закажу билет. Сдается мне, вам и впрямь следует уехать. Куда-нибудь удрать и начать все сначала.
— Спасибо! Но я и сам справлюсь. Вполне возможно, я так и сделаю. Во всяком случае, место работы поменяю обязательно.
— Проявите, ради бога, силу воли.
— Неужели мои тетради так уж вас рассердили? — спросил Пент С. — Что в них особенного? Неужели они так амбициозны? Мне кажется, в подсознании людей, в воспоминаниях. их детства и в первых сексуальных переживаниях тоже не все ясно, не все кристально чисто… Правда, я мало читал Фрейда, но… — Он замолчал.
— Теперь я не отношусь к поклонникам Фрейда, хотя полностью с вами согласен в том, что у всех нас — ну, скажем, у большинства — странный осадок в глубине души. Это во-первых. Во-вторых, что касается ваших так называемых мемуаров, они действительно невероятно амбициозные, в высшей степени эгоцентричные, претендующие на исключительное положение, бесстыдно самоуверенные. Но это не самое скверное. Я ведь сам рекомендовал вам принять, образно выражаясь, слабительное и вывернуть душу наизнанку. Полагаю, это пошло на пользу. Ведь застоявшаяся вода начинает гнить в болоте. Больше всего меня тревожит, что вы позволяете себе, очевидно хронически, предаваться подобным самокопаниям, потому что все эти мысли несомненно родились не здесь и не за две недели — вы записали то, что давно вынашивали. И сделали это с какой-то удивительно бесцеремонной радостью. Пожалуй, вы могли бы позволить себе патологические развлечения, будь вы помещиком прошлого века, но загонять душевные порывы внутрь в наше время, в нашу эпоху — я бы назвал это дезертирством…
— Надо полагать, теперь последует сентенция о гражданских обязанностях? — апатично спросил Пент.
— Обязательно последует. Я прекрасно понимаю, что сентенции звучат избито: высокие слова вообще сильно девальвировали. Поэтому не стану говорить о государстве, о домнах, тракторах и жилищном строительстве, очевидно, вы знаете это лучше меня. Я буду краток.
Каждая мать внушает ребенку, что такое «мнака» и что такое «бяка» — очень хочется напомнить вам эти элементарные истины, потому что вы себя страшным образом перегрузили и совершенно в них запутались. — Доктор сделал глоток кофе и продолжал: — Взгляните хотя бы на наших санитаров! Нравится ли им ходить за тяжелобольными, кормить, поить и подносить утки? А им порой приходится бегом пускаться с уткой, потому что иной больной
— Я тоже делаю свое дело, — сказал в свою защиту Пент.
— Несомненно, общество просуществует и без помощи химика Пента, если ему вообще суждено… А химик Пент окончательно рехнется, разглядывая собственный пупок, так-то вот.
— Я тоже делаю свое дело, — повторил Пент.
Карл Моориц вздохнул.
— Конечно. Что-то вы делаете… Дня через два вы вернетесь в свою мыловарню, благоухающую прогорклым салом и, разумеется, вашими трупными аминами… Что вы зенки вылупили? Само собой, я там побывал! Такова моя обязанность. И что же я увидел? — Он выдержал продолжительную паузу и продолжал без всякой жалости: — Поржавевшие, засиженные мухами аналитические весы. Бог знает, сколько лет ими не пользовались. И если решитесь воспользоваться, взвесьте мушиные трупики — их полно на чашечках. А какие реактивы у нашего химика? Разве баночек пять насчитаешь. Я заметил лакмус, соляную кислоту и мыльный камень… Я не утверждаю, что мыловарение хуже других занятий, но подумайте сами, как вы опустились в своем захолустном поселке! Конечно, формально вы работаете, вы даже представляете нашу техническую интеллигенцию. Но что это за работа? Ведь вы не тянете в четверть, да что там в четверть — в одну десятую своей силы, дорогой Пент Саксакульм… Ну что вы изображаете крайнее изумление. Это ваша фамилия, кстати, тоже какая-то незадачливая, нет, нет, я вовсе не хочу обидеть вашего дедушку или отца… Да вы прекрасно знаете свою фамилию, и когда сюда пришли, знали. Только предпочли инкогнито. Почему? Право, это глупо, потому что мы все равно бы ее установили.
— Значит, вы туда съездили… — Пент вытащил из пачки доктора сигарету, но забыл прикурить и нервно вертел ее в руках. — Саксакульм … Пент Саксакульм… А ведь действительно. Но с чего вы взяли, будто я знал свою фамилию, когда явился сюда? Когда я явился, честное слово (он и в самом деле казался искренним), я ничего не знал… Докажите! — И Пент гневно, даже воинственно забросил ногу на ногу.
— С превеликим удовольствием.
Карл Моориц достал ключ, открыл ящик письменного стола и, уловив на себе удивленный взгляд Пента — теперь можно сказать Пента Саксакульма, — пояснил:
— Н-да, ящики приходится запирать. Разные попадаются пациенты. Немало таких, что посмелее вас.
Доктор протянул Пенту какой-то листок, как будто знакомый.
— Что это? — подозрительно взглянул Пент. Он даже дотронуться до бумаги не решался.
— Запись нашего первого разговора. Я ее сделал, когда вас расспрашивал. Вы рассказывали о своем пробуждении на вокзале и о событиях двух-трех последующих дней. Графы с вашей фамилией, именем, годом рождения и прочими данными, как вы хорошо знаете и сейчас видеть можете, остались пустыми… Наша беседа уместилась на двух листочках. А теперь взгляните на второй листок! Нет смысла читать всю запись. Взгляните, взгляните! Бумага не кусается!
— Выражение у вас, как у кота, который предвкушает… — пробормотал Пент и тут же осекся: внизу страницы он увидел свою милую, несколько форсистую подпись. Собственно, она была какой угодно, только не форсистой — по всей вероятности, рука сильно дрожала, но в конце листа и впрямь стояла подпись «Пент Саксакульм». Несомненно сделанная его рукой. Таким образом он удостоверял своей подписью, что согласен с написанным.
— Я подсунул вам эти странички и к моему удивлению вы их завизировали. Завизировали совершенно машинально. Как видно, вам приходилось подписывать много бумаг.
Страничка дрожала в руке Пента. Вид у него был явно огорошенный.
— Я … Я этого в самом деле не знал!
— Вполне возможно, что в то время вы действительно не знали своего имени. Точнее — ваш мозг не знал. Рука делала это помимо сознания. Неврологи говорят, что действие совершалось «при помощи проводящих путей на уровне спинного мозга». Да, а дня через два связи нарушаются, спинной мозг уже не помощник.
Он взял из стопки тетрадей верхнюю и открыл в месте, отмеченном закладкой. Длинной кожаной полоской, из которой, сделав полоборота и склеив концы, можно получить… Карл Моориц показал Пенту внутреннюю сторону задней обложки, где находился уже целый столбец подписей, красивых и элегантных. Их было больше десятка, аккуратно расположенных одна под другой, выведенных каллиграфически и с явным удовольствием. На щеках Пента выступила краска.