Лишний
Шрифт:
– Молчишь! – гулкая пощёчина оставила на нежной коже след. – Крылов! – брызнул он слюной, и в кабинете возник командир. – В конуру его! Без еды и воды! – Вот сука! – живот возмущенно заурчал, реагируя на приказ. – Приведи, когда будет готов сотрудничать! – сверкнул глазами майор.
– Есть! – отчеканил Крылов и выволок его за шкирку из кабинета.
Конурой оказалась крохотная камера за решёткой. Таких в подвальном помещении здания было с десяток. Располагались они по обеим сторонам коридора. Воняло сыростью, плесенью, и чем-то ещё. Командир закрыл решетчатую дверь на ключ, с трудом помещавшийся
– Доволен? – ворчливо раздалось из камеры напротив. – Из-за тебя нам конец. – Лёха не узнал голос, но, прищурившись, разглядел большую голову Курбана.
– Прости, – чистосердечно отозвался он, снедаемый жгучим стыдом. – Мудак. Что тут скажешь, – повесил он нос.
– Доволен? – произнёс одноклассник, не мигая смотря на стену. Бедняга. Он не в себе.
Тусклая лампочка качалась на верёвочке, освещая кусочек грязного пола. Наверху топали сапоги. Временами казалось, потолок вот-вот обвалится и придавит их, лишая полицаев радости издевательств. Чувство голода вернулось и с новой силой грызло его изнутри.
Сколько прошло времени? Час? Два? Сутки? Он не мог уснуть, мысли вращались возле холодильника. Представляя, как достаёт из него сосиски, Лёха сглатывал. Долго без еды мне не протянуть. Кто же тот красавчик? Сутулый ведь не отстанет.
Тяжёлая дверь в подвал отворилась, полоса света позвонила видеть. Курбан обхватил ноги руками и спрятал лицо. Редеющая раньше времени макушка блестела от пота. Лёха заметил, что в помещении стало жарко. Он и сам покрылся испариной. Полицаи заталкивали в камеры новеньких. Краем глаза он успел рассмотреть троих: девушку и двух парней. Дубинка шмякнула по решетке его камеры, угодив по носу. В глазах на миг потемнело, нос пульсировал.
– Начинаем, ребятки! – объявил приземистый полицай, которого он видел вчера, когда стоял в очереди. – Сейчас будет жарко! – Он развернулся на каблуках, но на мгновение задержался у его камеры. – Где-то я тебя видел, жирдяй, – пробубнил он. Лёха запоминал квадратное лицо: подбородок и скулы покрывали рытвины – последствия прыщей, глаза на выкате, нос широкий у основания. – Неважно, – сплюнул он на пол и удалился. Дверь захлопнулась, снова погружая нарушителей в полутьму.
Нос перестал пульсировать. Выдохнув, Лёха опустился на скамью, но она оказалась горячее огня.
– Ай! – вскочил он, хватаясь за зад. Кто-то гулко заржал в камере рядом с Курбаном. – Что смешного?! Выйдем, я тебе покажу! – взревел он, нервы сдавали.
– Смотри пупок не надорви! – снова прыснул со смеху мужской голос с явно выраженным акцентом. Ему вторили смешки из других камер.
– Ах, так! – стало невыносимо жарко, пот градом струился по лицу, крупными каплями спускаясь с головы. Он схватился за прутья, и обжегся. Смех гулким эхом раскатился по помещению. Даже Курбан вытащил лицо и, кажется, улыбался.
– Не напрягайся, толстый! – прокричал ему мужчина с акцентом. – Силы побереги! Они будут нас жарить не один час!
Что? Что происходит? – паника нарастала, начались проблемы с дыханием.
– Зачем им это? – пропищал
– Потому что им нужна информация, – серьёзно сказал он, топчась на месте. Лёха не видел лица, лишь размытый силуэт, совершавший движение. – Есть что поведать?
– Нет, – глухо ответил он, вытирая лицо краем рубахи.
– Держитесь ребята. Наши своих не бросают, – сказал он, а после добавил. – Если выкарабкаемся, возьмём тебя с собой, толстый.
– Меня Лёха зовут, – обиженно надулся он.
– Дра’ган, – понизил голос мужчина. – Береги силы, Алёша, – шипяще напутствовал он, и замолчал.
Жара была невыносима. Голова болела, лицо раскраснелось и опухло. Казалось, оно отделилось от черепа. Одежда промокла.
Не могу. Я так больше не могу. Ноги не выдержат. Он держался прямо. Металлическая камера окружала со всех сторон, и так нагрелась, что касание, возможно, обернётся ожогом.
Как же хочется пить. И есть. И сесть. Да, именно сесть. Просто прислониться. На одну секундочку. Он наклонился, коснулся стены и безмолвно скрючился от боли. Рубашку прожгло, на плече пульсировал ожог. Приглядевшись, Лёха заметил – стены накалились и покраснели. Твари! Теперь понятно, откуда ветер дует! То есть, жарит! Держаться! Нужно держаться!
Он уговаривал себя не сдаваться, и это сработало. Надолго ли? Курбан упал первым. Полы не нагревались подобно стенам, но он выглядел жутко. Лампочка качалась, освещая его худосочное тельце и крупную голову. Лёха отвлёкся и пытался понять, дышит ли одноклассник. Он хотел закричать ему: «Встань!», но сил не хватало. Внезапно стены погасли и задымились. Что-то их охлаждало. Такой совершенной системы орудии пыток ему видеть ещё не приходилось. А он был любителем жути. Конечно же, одно дело, когда наблюдаешь с дивана. И совсем другое – оказаться в заднице самому.
Дверь в подвал отворилась, впуская живительный глоток воздуха. Девушка закашлялась. Узники тяжело дышали. Драган присвистывал, словно в свисток. Квадратный вновь остановился напротив его камеры, обмахивая лицо журналом с голой девицей на обложке.
– Мрыч! – обратился к нему другой полицай. – Там новенький прибыл! Командир тебе поручил!
– Я занят! Пусть ждёт в кабинете! – крикнул он через плечо, и повернулся к камере Драгана.
Из большого кармана брюк он вытащил бутылку. Демонстративно открутив пробку, сделал несколько смачных глотков. Открытая дверь пропускала свет, и Лёха видел полицая, а вот нового знакомого рассмотреть не мог. Он перевёл взгляд с бутылки на Курбана. Парень не двигался. Нет! Нет! Нет! – схватился за голову Лёха. Мрыч, словно прочёл его мысли, и заглянул в соседнюю камеру.
– Один не выдержал, – констатировал факт. – Кто следующий?! – выкрикнул, разворачиваясь. Лёха дёрнулся от неожиданности. – Что ж, – потирал он ладошки. – Продолжим.
Этому хмырю подходит кличка. Сукин сын. Вода. Чистая, свежая вода. Курбан. Чёрт. Неужели умер? Он уселся на полу, давая отдых ногам, и продолжая вглядываться в силуэт одноклассника. Надежда умирает последней.
Мрыч звякнул ключами и отворил камеру Курбана. Смачный пинок сапога сотряс тело, вяло перевернувшееся на другой бок. Он присел на корточки и прислонил пальцы к шее несчастного.