Лишние
Шрифт:
Выпив принесённый стаканчик водки и доев блины, гость приободрился и взял тоном выше:
— Что же я тут, в самом деле, сижу? Пойти и мне в горницы…
— Проходи, дяденька, проходи! — опять помог ему расторопный малец, добавив, — ведь, как говорится, чем гостей больше на поминках, тем чести больше покойнику!
— Я сейчас, сейчас!.. — засуетился Ермилыч, отворачиваясь
Увидя свою товарку, смиренно сидевшую у ближайшего к двери конца стола, Ермилыч немедленно отвернулся от неё, но, встретив упорно устремлённый на себя взгляд чёрных, острых глаз из-под нависших бровей старика, с длинными до плеч волосами, сидевшего на противоположной стороне стола, опять съёжился и, резко изменив направление, присел рядом с товаркой и шёпотом спросил её:
— Начётчик-то этот как здесь?
— Ведь ты знаешь, Зайцевы-то придерживаются немножко старинки… Так он над покойником псалтырь читал… — ответила старушонка и спросила, — да ты что сробел?
— Ведь знаешь, как он меня жалует… Ябедник первостатейный!
— Так ты сиди смирненько, чтобы он тебя не заметил…
— Да, как же! Я как вошёл, так он меня чуть глазами не съел!.. Э-э, да всё равно! — с каким-то отчаянием решил Ермилыч, разглядывая стол, уставленный едой и питьями.
Он с жадностью набросился на еду, отдавая предпочтение спиртным напиткам. Товарка несколько раз дёргала его за рукав и толкала ногой, напоминая о воздержании, но Ермилыч только огрызался. Она перестала и лишь изредка укоризненно покачивала головой.
Скоро в соседней комнате, где поминали покойника священники и почётные гости, послышалось провозглашение «заупокойной чаши». Запели «Вечную память», и все, сидевшие в задней комнате, поспешили туда. В толпе к Ермилычу приблизился старик с нависшими бровями и строго спросил его:
— Ты, никонианец, зачем здесь?
— А тебе какое дело? — огрызнулся
— Ах, ты, щепотник! Поминальщик тоже!.. Ещё медаль нацепил!..
— А ты здесь кто такой, столоверское пугало?!.
Ссора приняла настолько острый характер, что стали вмешиваться некоторые из присутствовавших, которые однако ничего не могли поделать с заклятыми врагами.
— Чего тут этот петушится? — осведомилась пришедшая на шум распорядительница. — Да это никак тот, которого я не пустила? Ты чего здесь кричишь, гость непрошеный? — строго обратилась она к нему. — Такое ли здесь место и время скандальничать? Тут люди, можно сказать, с душевным прискорбием, а он — такие слова!.. Иди-ка, иди, откуда пришёл!
— Ну, что же? И пойду, — побагровев от злости, прохрипел Ермилыч. — Что, я не видал что ли ваших поминок?!.
В это время недруг его заметил распорядительнице, указывая на богаделку:
— Туда же бы следовало и его достойную дружину!..
— И то верно! — согласилась старушка и обратилась к богаделке. — Ты, матушка, помянула? Шла бы с Богом домой!
Богаделка встала, сунув поспешно в карман недоеденный кусок пирога, помолилась и, отвесив низкий поклон, произнесла:
— За хлеб, за соль покорно благодарю! Царство небесное новопреставленному рабу Божию Терентию!
С этими словами она поплелась к двери, у которой не успевший ещё выйти товарищ её громко, без стеснения добавил:
— Если всех мошенников сажать в царство небесное, так и нам места не хватит!..
— Пошёл, пошёл вон! — послышались энергичные голоса, и двери за изгнанниками захлопнулись.
Выйдя за калитку, Ермилыч снял медаль и, снова завернув её в бумажку, спрятал в карман, подвязал платком уши и стал догонять ушедшую вперёд товарку. Всю дорогу они шли молча.
Когда они подходили к богадельне, деревья кладбища закивали им и от ветра зашептали свои обещания покоя от злобы и обид. С наступлением вечера грачи особенно громко подтверждали эти обещания.
1903