Лишённые смерти
Шрифт:
– Агнесса...
– беззвучно прошептал он.
– Нет, не хочу!
– Тогда спи, - мягко сказала Мира и дотронулась до его щеки, погладила.
– Во сне ты восстановишь силы.
– Зачем ты...
– Я обратила тебя. Да!
– она опустила глаза, потом снова вскинула на него - горящие, безумные очи.
– Я не могла отпустить тебя, понимаешь?! Разве ты на моём месте - смог бы?! Проклятие по-прежнему в моей крови, я сильная бессмертная... И я отняла тебя у смерти! Послушай. Скоро ты вернёшься к жизни! Твой Дар ушёл, но, это значит, он сейчас обретается у кого-то! Нового Избранного! Слушай меня!
– Зачем?!
– опять прошептал он.
Она хотела погладить его по волосам, но рука задрожала, как у преступницы. Вампирша отступила.
– Спи!
– приказала она. В голосе послышались слёзы.
– Зачем...
Мира отодвинулась. Она прислонилась к дереву, устало закрыла глаза. Винсент заметил разорванный рукав платья и длинный порез, змеящийся по венам её левой руки.
Вдали слышались голоса, мелькали фонари в руках. Их искали... Охотники!
– Спи. Я буду рядом, - прошептала вампирша.
И Винсент быстро, как по приказу, провалился в сон. Он успел только подвинуться ближе к Мире, коснуться её пораненной руки - и она сжала его пальцы и, кажется, зарыдала.
Деревья качали кронами - поднимался ветер. Стучали их сухие, звонкие сучья. Вампирше этот звук казался ехидным смехом. Улыбался и тонкий месяц в небе, насмехаясь над ней.
"Ты говорила когда-то Владыке, что мечтаешь сделать племянника вампиром. Эта мечта сбылась! Десять лет метаний: Конор, Долус, Орден, Владыка - и вот он, итог".
"Не борись с тем, что ты есть. Бездна оставила тебя для служения, неведомого мне", - вспомнила Мира прощальное напутствие Дэви...
Она сжалась в комочек под деревом: опустила голову, подтянула колени к животу, обхватила их руками - и замерла. Когда подошли охотники, вампирша даже не подняла головы.
И скоро кто-то, не особенно церемонясь, за волосы дёрнул её голову назад, чтобы открыть шею. Увидев близко-близко узкую светлую полоску ошейника, Мира не пошевелилась и снова отрешённо, обречённо закрыла глаза.
Эпилог. Песенки Литы
– Мама, она опять дразнится!
– обиженно звенит голос старшей сестры. Лита роняет крышку рояля, по клавишам которого только что колотила, как сумасшедшая (сестра называет это "Лита дразнится"), спрыгивает с высокого стула и несётся прочь из комнаты. В дверях зала стоит сестра, брови возмущённо нахмурены, она подбоченилась, подражая наставнице. Лита мчится напролом, зарывается в её широкую, гладко-шёлковую юбку и сестра ахает, всплёскивает руками:
– Нет, она несносна!
Лита кое-как выпутывается из юбки, бежит на летнюю террасу, оттуда в сад и, думая, что одна здесь, что её никто не ищет, кружится, кружится, подставив лицо и голые руки солнцу. Солнцепоклонница - зовёт её мама... А вокруг поёт весна. Юная, зелёно-золотистая и тёплая, как пичужка.
Лита начинает напевать. Её голосок тонок и слаб, но она упрямо
– Вот ты где!
– сестра появляется неожиданно, её угрожающий перст направлен на девочку.
– Прекрати петь! Немедленно!
– девушка жалобно всхлипывает.
– Мне так страшно, когда она поёт это, мама!
– Я пою то, что слышу, - бросает Лита и убегает дальше в сад. Она обижена... Но она молчит, больше не поёт.
Её песни пугают окружающих - она давно заметила это. Они странны, в них много пауз и диссонансов, и, действительно, кажется, что маленькая певунья дразнится, шалит, перевирая мелодию. Таковы не все её песни, но многие, многие - те, что появились в последние два года.
Она поёт то, что слышит и никогда, никогда не врёт, - и это её беда. Что же делать, если она отчётливо слышит в музыке мира странные паузы? Это не те обычные паузы, что заложены в мелодию изначально. Они - словно кто-то со злостью стёр часть нотной записи или вовсе вырвал лист из партитуры. На нотном листе они не закорючки и не чёрные кирпичики: пустое белое пространство. Они слишком длинны и необычны, чтобы обозначать их привычными значками! И эти паузы - эти дыры в мелодической канве искажают звуки, что стоят рядом с ними. Мелодия мира перестаёт быть гармоничной, дойдя до них, она спотыкается, порой падает, меняет маски-тональности и размер: бравурный марш превращается в погребальный плач, размеренный три-четверти сменяется суетливым шесть-восьмых...
– Лита, солнышко, зачем ты опять пугала сестру?
Вечер. Они вдвоём, в зале с роялем. Зажжены все светильники - и мать, и дочь не любят темноту. Мама устала. Её голос - добрый и нежный, глуховат и тих. "Мама постарела так из-за тебя!" - однажды в сердцах бросила Лите сестра. Постарела...
– Лита плохо понимает, что значит это слово, но по тому, как сестра произносит его, она догадывается: это что-то близкое к паузам в Великой Песне.
"Не говори так, сестра! Этим ты приближаешь Ничто, вводишь его в наш дом!" - Лита не сказала этого сестре. Она написала песню. Но сестра обозвала её песню шумом и решила, что Лита "дразнится"...
– Мама! Я не пугала! Я просто пою... всегда. Я не умею по-другому.
– Что же ты поёшь?
– То, что слышу... в мире. Хочешь, я спою тебе?
– Конечно!
Лита поёт. О весне в Прэсто, об их "Береге Неба" - поместье на морском побережье, о цветущем саде, о белых ступенях, что сбегают с холма и последнюю лижет прибой... Эта мелодия красива, в ней почти нет диких, пришедших неведомо откуда пауз. Должно быть, таково волшебство чудесного места, ставшего их домом. Прэсто, курортный городок на юге, у моря... Великая Песнь звучит здесь почти не изменённой. Очень редко, осенью или зимой, холодный ветер доносит из столицы и страшных северных городов вести о Бездне, поглощающей мир. Но они - как капля чёрной краски в стакане прозрачной воды: растворяются бесследно для глаза. Лишь чуткий слух Литы улавливает изменения, которые эти паузы пустоты привносят в мелодию мира.