«Линкольн» для адвоката

Коннелли Майкл

– Чарлз Тэлбот являлся вашим постоянным клиентом?

– Нет, в тот вечер в «Моргане» я встретилась с ним впервые.

– Он выдержал проверку на безопасность?

– Да.

– Был ли Чарлз Тэлбот тем человеком, который ударил вас кулаком в лицо 6 марта?

– Нет, не был.

– Вы предложили поделить с мистером Тэлботом барыши, которые получите в результате выигрыша иска против мистера Руле?

– Нет, не обещала. Это ложь!

Я поднял взгляд на судью.

– Ваша честь, могу я попросить моего клиента сейчас подняться

с места?

– Сделайте одолжение, мистер Холлер.

Я махнул Руле, чтобы тот встал из-за стола защиты, и он подчинился. Я снова посмотрел на Реджину Кампо:

– Итак, мисс Кампо, вы уверены, что это тот самый человек, который ударил вас вечером 6 марта?

– Да, он.

– Сколько вы весите, мисс Кампо?

Она отшатнулась от микрофона, огорошенная вопросом, столь беспардонным и являющимся грубым вторжением в ее частную жизнь – даже после стольких вопросов о ее сексуальной жизни. Я заметил, что Руле начал опускаться обратно на стул, и сделал ему знак стоять.

– Я точно не знаю, – пробормотала Кампо.

– В вашем рекламном объявлении на сайте вы оцениваете свой вес в сто пять фунтов. Правильно?

– Видимо, да.

– Значит, если присяжные решат поверить вашей интерпретации событий 6 марта, тогда им ничего не останется, как поверить, что вы сумели побороть мистера Руле и вырваться у него из рук.

Я указал на Руле, который был не менее шести футов ростом и превосходил ее по весу по крайней мере фунтов на семьдесят пять.

– Да, именно так все и было.

– И это произошло, когда он якобы приставлял нож к вашему горлу.

– Я хотела жить! Человек способен на поразительные вещи, когда его жизнь в опасности!

Она исчерпала последние аргументы и принялась плакать, словно мой вопрос заново пробудил в ней весь ужас пережитого.

– Можете садиться, мистер Руле. Ваша честь, на данный момент у меня больше нет вопросов к мисс Кампо.

Я занял свое место рядом с Руле. Я чувствовал, что перекрестный допрос прошел хорошо. Моя бритва произвела множество ран. Версия обвинения истекала кровью. Руле наклонился ко мне и шепнул лишь одно слово:

– Блестяще!

Минтон возобновил прямой допрос, но теперь прокурор выглядел не более чем мошкой, суетящейся над открытой раной. Нельзя переиграть ответы, которые дала его ключевая свидетельница, как невозможно изменить образы и впечатления, которые я поселил в головах присяжных.

Через десять минут Минтон закончил, и я отмахнулся от повторного перекрестного допроса, ощущая, что прокурор мало чего достиг в ходе своей второй попытки и я вполне могу оставить все как есть. Судья спросила обвинителя, имеет ли он еще каких-нибудь свидетелей, и Минтон ответил, что хотел бы подумать над этим в обеденный перерыв, прежде чем решить, завершить ли ему представление обвинительной версии от имени штата.

В обычной ситуации я бы заявил протест, желая знать, следует ли мне сразу после обеда поставить на свидетельское место своего свидетеля. Но я оставил

все как есть. Я чувствовал, что Минтон испытывает давление со стороны начальства и пребывает в нерешительности. Я хотел подтолкнуть его к решению и подумал, что, если спокойно отпустить его на обед, это поможет делу.

Судья отпустила присяжных на перерыв, дав им час вместо обычных полутора. Она намеревалась не дать процессу застопориться. Сказала, что заседание откладывается до половины второго, а затем немедленно покинула свою скамью. Как я догадывался, ее гнала потребность срочно выкурить сигарету.

Я спросил Руле, сумеет ли его мать присоединиться к нам на ленч, чтобы мы могли обсудить ее будущие показания, время которых подоспеет во второй половине дня, если не сразу же после перерыва. Он сказал, что это устроит, и предложил нам встретиться во французском ресторане на бульваре Вентура. Я напомнил ему, что времени у нас в обрез и его матери лучше встретиться с нами в «Четырех зеленых полянках». Мне не нравилась мысль вести их в мое святилище, но я знал, что мы сможем там быстро поесть и вернуться в суд. Тамошняя пища наверняка могла тягаться с французским бистро на бульваре Вентура, но меня это не волновало.

Встав и отвернувшись от стола защиты, я увидел, что зрительские ряды пусты – все спешно устремились на обед, и только Минтон ожидал меня возле ограждения.

– Могу я переговорить с вами минутку? – спросил он.

– Разумеется.

Мы подождали, пока Руле пройдет через калитку в барьере и покинет помещение суда, и лишь тогда начали разговор. Я знал, что меня ожидает. Обычное дело для прокурора – при первых признаках затруднений закидывать удочку на предмет заключения судебной сделки на сниженных условиях. А Минтон понимал, что у него затруднения. Ключевая свидетельница по основному событию оказалась в лучшем случае легкой добычей для провокационных вопросов.

– В чем дело? – спросил я.

– Я раздумывал над вашими словами о тысяче бритв.

– Ну и?..

– Хотел бы сделать вам предложение.

– Вы в этом деле человек новый. Разве не нужно, чтобы кто-нибудь вышестоящий дал вам «добро» на предложение судебной сделки?

– Я и сам наделен кое-какими полномочиями.

– Тогда скажите, что вы уполномочены предложить мне.

– Я снижу уровень обвинений до нападения при отягчающих обстоятельствах и нанесения тяжких телесных повреждений.

– И?..

– Сброшу запрашиваемый срок до четырех лет.

Это предложение было существенной уступкой. Но Руле, если он его примет, все равно на четыре года окажется за решеткой. Принципиальная разница состояла в том, что предложение выводило данное уголовное дело из статуса преступлений на сексуальной почве. Руле по выходе из тюрьмы не пришлось бы отмечаться у местных властей в качестве лица, совершившего сексуальное преступление.

Я взглянул на своего собеседника так, словно он только что оскорбил память моей матери.