«Линкольн» для адвоката

Коннелли Майкл

– Доброе утро, – сказала судья. – Я рада, что сегодня у вас нашлось время приехать, мистер Холлер.

– Я приношу свои извинения, ваша честь. Я задержался на судебном заседании у судьи Флинна в Комптоне.

Больше мне ничего не пришлось объяснять. Судья знала Флинна. Как, впрочем, и все остальные.

– Да еще в День святого Патрика, ни больше ни меньше, – добавила она.

– Да, ваша честь.

– Как я понимаю, принято решение по делу Цунамского Свенгали. – Она тут же посмотрела на секретаря. – Мишель, вычеркните это из протокола.

Потом

опять перевела взгляд на противоборствующие стороны.

– Принято решение по делу Скейлза. Это так?

– Так, – ответил я. – Мы принимаем предложение штата.

– Отлично.

Бернаскони наполовину прочитал, наполовину произнес по памяти юридическую формулировку принятия от обвиняемого заявления о признании себя виновным. Скейлз отказывался от своих прав на судебное разбирательство и признавал себя виновным в предъявленных обвинениях. Он не произнес ничего более помимо формального заявления. Судья приняла соглашение и в соответствии с ним вынесла приговор.

– Вы счастливчик, мистер Скейлз, – сказала она по окончании. – Убеждена, что мистер Бернаскони был весьма щедр по отношению к вам. От меня бы вы этого не дождались.

– Я не чувствую себя таким уж счастливчиком, – сказал Скейлз.

Судебный пристав Фрей похлопал его по плечу, приглашая на выход. Скейлз встал и повернулся ко мне.

– Я так понимаю, на этом все? – произнес он.

– Удачи, Сэм, – ответил я.

Его вывели через стальную дверь, и я наблюдал, как она за ним закрывается. Руку я ему не пожал.

Глава 13

Ван-нуйсский административный центр представлял собой длинную, залитую бетоном открытую площадку, окруженную комплексом официальных учреждений. На одном ее конце находилось здание ван-нуйсского отделения полиции Лос-Анджелеса. Вдоль длинной стороны расположились два здания суда, напротив них – публичная библиотека и здание городской администрации, а в дальнем конце этого коридора из стекла и бетона – здание федеральной администрации и почта. Я ждал Льюиса Руле на одной из бетонных скамеек, возле библиотеки. Несмотря на прекрасную погоду, было довольно пустынно. Не то что накануне, когда это место наводнили фотографы, телеоператоры, газетчики и репортеры всех мастей, окружившие Роберта Блейка и его адвокатов, стараясь поставить знак равенства между вынесенным Блейку вердиктом «невиновен» и непричастностью к преступлению.

Стоял славный тихий день, послеобеденная пора – обычно в такое время я люблю побыть на солнышке. Большая часть моей работы протекает в лишенных солнечного света залах суда без окон или на заднем сиденье автомобиля, поэтому я стараюсь выйти на свежий воздух при всякой возможности. Я был раздражен, потому что Льюис Руле опаздывал и потому что слова Сэма Скейлза о том, что я легальный мошенник, травили мне душу и жгли мозг, точно раковая опухоль. Наконец я увидел Руле, шагающего ко мне через площадь, и поднялся ему навстречу.

– Почему так долго? – резко спросил я.

– Я же сказал, приду, как только смогу.

Я как раз показывал дом, когда вы позвонили.

– Давайте прогуляемся.

Я направился в сторону здания федеральной администрации, потому что так мы могли пройти самый длинный отрезок по прямой, перед тем как повернуть и двинуться обратно. Через двадцать пять минут мне предстояла встреча с Минтоном, молодым прокурором, назначенным вести наше дело. Я вдруг подумал, что мы с Руле выглядим не как адвокат и его клиент, обсуждающие судебное дело, а скорее как адвокат и его риелтор, обсуждающие захват земельного участка. Я был в костюме от Хьюго Босс, а Руле – в костюме бронзового цвета, зеленой водолазке и легких туфлях типа мокасин, с маленькими серебряными пряжками.

– В Пеликаньей бухте ничего не придется показывать, – сказал я.

– Что вы хотите этим сказать? Что это?

– Это дивное местечко, где находится тюрьма строгого режима, куда отправляют людей за тяжкие преступления сексуального характера. Вы будете чудесно смотреться там в вашей водолазке и мокасинах.

– Послушайте, в чем дело? О чем вы?

– Об адвокате, который не может иметь дело с клиентом, если тот ему врет. Через двадцать минут у меня в этом здании встреча с тем, кто хочет отправить вас в Пеликанью бухту. Для того чтобы попытаться спасти вас от этой участи, мне необходим максимум информации – все ресурсы, какие только можно собрать. И когда вы мне лжете, делу это нисколько не помогает.

Руле остановился и посмотрел на меня. Потом выставил вперед ладони, как бы демонстрируя абсолютную искренность.

– Я вам не врал! Не делал я ничего подобного. Не знаю, чего хочет та женщина, но я…

– Позвольте спросить вас кое о чем, Льюис. Доббс сказал, что вы год учились на юридическом в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, помните? Вам там хоть немного рассказывали о доверии и обязательствах, связывающих адвоката и его клиента?

– Не знаю. Не помню. Я пробыл там не очень долго.

Я грозно надвинулся на него:

– Знаете, что я вам скажу? Вы паршивый лгун! Не учились вы год ни в каком университете. Вы не провели там ни единого дня, черт вас дери!

Он опустил руки, и они шлепнулись по бокам.

– И вы из-за этого так взбеленились, Микки?

– Именно. И отныне не смейте называть меня Микки! Так зовут меня друзья. А не завравшиеся клиенты!

– Какое отношение к делу имеет, посещал я десять лет назад юридический факультет или нет? Я не вижу тут…

– Потому что если вы соврали мне в этом – значит, соврете в чем угодно, а я не могу в таких условиях вас защищать!

Я произнес последние слова слишком громко. Увидел, что две женщины, сидящие на ближайшей скамейке, смотрят на нас. На блузках виднелись значки членов жюри присяжных.

– Пойдемте! Вон туда.

Я зашагал обратно, в сторону полицейского участка.

– Послушайте, – слабым голосом произнес Руле. – Я солгал из-за своей матери, о'кей?

– Нет, не о'кей. Объясните.