Линия фронта

Авдеенко Юрий Николаевич

— Милая ты моя, продержись еще полчасика.

Гале не понравился его тон. А может, ничего в том, как он произнес эти слова, обидного и не было, может, виновата лишь температура. Однако Галя раздраженно ответила:

— Не надо со мной так. Я не маленькая.

— Да ты не сердись, Галинка, — все тем же тоном продолжал командир десанта. — На вот вместо лекарства. Хлебни. — Куников протянул фляжку. — Коньяк. Школьного возраста…

От коньяка немного полегчало. Ушла усталость. И головная

боль потеснилась в закоулки. Галя только что приняла радиограмму, когда в подвал вбежал старшина второй статьи Самородов.

— Там вашу подругу понесли, — сказал он. И добавил: — Любу.

Галя рывком сняла наушники, взглянула на командира.

Он кивнул: разрешаю.

Галя выскочила из подвала и побежала вдоль берега, не пригибаясь.

— Эй, вы! — кричал ей вслед Самородов. — Берег простреливается!

Раненые лежали за фундаментом разрушенного здания. Санитары, соблюдая очередность, клали их на носилки и несли на катер. Любаша лежала самой крайней. Лицо белое, ни кровинки.

Санитар сказал:

— Еще двух на катер можно.

— Возьмите ее, — взмолилась Галя.

— Очередь тута, — сказал санитар. — Порядок. Значит… тута здоровых нет.

Галя хотела поднять Любашу, но та тяжело застонала, и Галя поняла, что ей не донести раненую на руках и тем более не подняться на катер по шаткому узкому трапу.

Она подошла к пожилому санитару и, положив руку на плечо, сказала:

— Возьми ее… Она же девушка. Ей еще не исполнилось девятнадцати.

— Девушка, парень… Все одно — солдаты. Тута многим девятнадцать годов не исполнилось. Тута все молодые.

Лицо у пожилого санитара было безучастное, не лицо, а маска.

— Я прошу вас…

Галя уже не сдерживала слез.

Моряк, что сидел у стены, раненный в голову и в левую руку, вынул из кобуры пистолет и закричал надрывным голосом:

— Застрелю, падла! Клади на носилки девку! Слышишь?!

Подействовало!

Галя провожала носилки до самого катера. Спросила пожилого санитара:

— Куда ее?

— В ногу.

— Опасно?

— Нога есть нога. Какая тута опасность… Худо то, что она, видать, кровушки много потеряла. Ето худо…

Матросы с катера подхватили носилки. И они ушли вверх, зачернив небо. А потом хлестнула волна, катер накренился. Галя увидела палубу и матросов с носилками в руках. Они держали их бережно и стояли на ногах крепко.

Галя решила поблагодарить раненного в голову и в руку моряка. Он сидел на прежнем месте, откинувшись спиной на старый, потрескавшийся фундамент.

Наклонившись, Галя сказала:

— Большое вам спасибо. Она моя подруга. У нее парня в Туапсе убили. Зенитчика. Она за него мстить по…

Галя не кончила. Она поняла, что моряк мертв.

ГЛАВА

ПЯТНАДЦАТАЯ

1

— Сады зацветут завтра, — сказала баба Кочаниха.

Степка подумал, она шутит. Но ни улыбки, ни иронии не было на ее вспотевшем, покрытом порами лице. Прислонив к дереву лопату, черенок которой из-за долгого пользования блестел, как лакированный, она вытерла лицо широким застиранным фартуком. И добавила:

— Позорюй утром. Увидишь…

Ломти развороченной земли у ее ног, не очень темной, а сероватой, пахли теплой сыростью и молоком. Короткая, светло-зеленая трава островками была раскидана по саду. Они были самой разной формы, эти островки, и самых разных размеров.

— Слыхал? — сказала баба Кочаниха. Ей, кажется, надоело окапывать деревья. И она была рада, что Степка подошел к забору, изогнувшемуся, точно дуга, и завел этот пустой разговор. — Слыхал?.. — Она повторила, сделала паузу. Сощурилась.

— Не слыхал, — ответил он.

— Моему деду вчерашнего дня орден вручили. Красной Звезды.

— Хорошо. Орден Красной Звезды — хороший орден.

— Дед заслужил его.

— Честно заслужил. Дед смелый.

— Он шибко смелый, — сказала баба. — Ничегошеньки не боится. Особливо, если выпить надумает.

— Ему виднее. У него запросы… Он столько лет прожил, во всем разбирается.

— Сколько лет… Мудрость, Степан, в голове, а не в бороде.

— Я про это уже слышал.

Баба Кочаниха вздохнула. Потянулась неторопливо к лопате.

Степка пожаловался:

— От Любаши нашей второй месяц письма нет.

— Затерялось, может?

— Погибла Любаша…

— Типун тебе на язык!

— Сон мне снился… Нехороший.

— Расскажи, — насторожилась баба Кочаниха. И выпрямилась…

— Маки красные снились. Любаша среди них дурным смехом смеялась… Ну словно вина выпила.

— К болезни это. К ранению… А больше ничего не снилось?

— Снилось. Да я позабыл… У меня всегда, что ни снится, ничего не помню. А на этот раз глаза у Любки нехорошие были. И смех какой-то дикий…

— Матери не говори.

— Я не сказал.

— Сны, Степан, они не каждый раз сбываются. Они тогда верны, когда от предчувствия приходят.

— Тоска тоже от предчувствия?

— Тоска, она сама по себе. Она от срока. Не видишь долго близкого человека, родного. И затоскуешь тяжко-тяжко…

— А предчувствие?

— Предчувствие — другое… Это, значит, господь бог знак дает.

— По-старому вы объясняете, — обтекаемо сказал Степка. Не возразил, что бога нет (не хотелось обижать добрую старуху). Но и не согласился.