Лимоны и синицы
Шрифт:
Исключение, пожалуй, составляют родители. Писатель Алмат Малатов как-то обронил простую фразу в комментариях «я должен пережить своих родителей и похоронить их». Это, в сущности, главное, что мы им должны: сберечь их чувство непрерывности и незряшности жизни. И к этому нужно быть готовым тоже.
Таково последнее, стальное колечко, а начиналось-то
На земле только и разговоров, что о любви. Да или нет, а кого, а он тебя? Успехи и смыслы измеряются тем, насколько ты хорош на этой войне. Даже те, кто определяют своими целями дело и власть, чаще всего имеют кого-то ценного, кроме себя самого, для которого всё. И ни у кого нет ни малейших сомнений, что любовь делает живым.
А потом верные люди вдруг рассказывают, что на небе, на небе-то – только о море. И ты начинаешь зачем-то подсчитывать, какие моря ты видела с каждой своей любовью: с этим – чёрное, средиземное, ионическое, эгейское, а с этим – только чёрное и балтику; на красное так никто и не отвёз, но одна, одна-то я видела океан.
Может, жизнь стоит столько, сколько раз ты показал кому-нибудь море.
Может быть, счётчик жёстко прикручен к радости, да не к чужой, а к своей собственной. Не радуешься – не живёшь, долго не радуешься – умер. Тогда, правда, исчезает гордость жертвы, весь смысл которой – жить без радости в пользу другого. Тогда получается, ты вроде цветка, который увидят, если расцвёл, а если сгнил ради кого-нибудь – нет, несчитово.
Впрочем, исчисляй в чём хочешь, хоть в попугаях, взвесь свою жизнь так, чтобы она оказалась зачётной или дерьмом, а уж если хватит ума не лезть с той же системой мер к другим людям, всё, ты мудрец.
Всё равно потом окажется, что там считают в зелёных шишках, котиках, оргазмах или в слезах.
Поэтому постарайся жить долго, вот и всё. Там сами оценят, а
Однажды мне приснилось, что человек, с которым я живу, умер… когда рассказывала утром, он спросил, отчего, а я говорю, так, в рабочем порядке. У меня как-то нет сомнений, что я его переживу, поэтому во сне никаких специальных причин, чтобы овдоветь, не понадобилось. Но у него это всё-таки единственная жизнь, поэтому он подозревал особый повод. Но неважно. А важно, что он потом, во сне, позвонил – он всегда мне звонит, отовсюду. И я ему говорю на прощание: я тебя люблю. Совершенно, против обыкновения, искренне. А сама ещё думаю, дура-дура, почему раньше молчала. Подожди, сказала. И ещё сказала: ты моя единственная любовь. И хочу добавить «в жизни», для ритма, а потом думаю, ну это вряд ли, ведь были и другие. И на этой филологической заминке он отключается, а я просыпаюсь, полная жалости, с этим «подожди, подожди», ну и в слезах, конечно. И думаю, чёрт, ну вот же он пока жив, надо ему это говорить и быть ласковой, а то потом очень больно, оказывается.
Самое забавное в этом, что я правда была с ним ласковая после, несколько дней. Он спросил, ты чего, а я объяснила как есть: мне приснилось, что ты умер. Это действительно настоящая причина.
Это последняя история. Я только хочу добавить, чтобы вы не жадничали и не подбирали слов, когда пытаетесь говорить о любви – пока есть время.