Лилипут
Шрифт:
— Что ты здесь делаешь? — Джонни был бледен, волосы в беспорядке взлохмачены, трусы немного спущены, выставляя напоказ углубление пупка. Джонни говорил хрипло, в его голосе не слышалось угрозы, лишь удивление, смешанное со страхом. — Что тебе у меня надо? — Эти слова послужили толчком для испуганного до полусмерти Дэнни.
Лилипут уже сидел, а не лежал. Еще мгновение, и он поймет, что его застали врасплох. А тогда неизвестно, какой из своих потусторонних талантов в уничтожении людей он применит. Дэнни немного поднял правую руку с ножом… но… снова застыл. Застыл под гипнотизирующим взглядом Лилипута, его странных желтых глаз. Человечек окончательно проснулся и… наверное, растерялся. Это дало Дэнни еще какое-то мгновение, чтобы собраться с духом. Не отвечая на вопрос брата о том, что он здесь делает, Дэнни процедил:
— Тебе конец, тварь! Ты — покойник!
Лилипут
В этот миг Лилипут вылезал из ящика, перемахивая через стенку, словно хоккеист, выходящий на ледовую площадку по ходу матча. Тельце, завернутое в плащик, черный как смоль и поглощающий все цвета (такого цвета ночь в преисподней, — подумалось Дэнни), уже оказалось снаружи. Внутри осталась лишь маленькая ножка. Именно на это мгновение пришелся удар Шилдса. Послышался стук ножа о дерево, но к нему примешалось еще что-то. Похожее на треск. Дэнни замер, а с ним и Лилипут. Секунду оба непонимающе смотрели друг другу в глаза, сзади тяжело дышал Джонни. А затем… затем Лилипут завопил. Вопль был такой же уменьшенной копией вопля нормального человека, как и сам Лилипут — уменьшенной копией человека, но он все равно был звонким и душераздирающим. И Джонни (быть может, и тетя Берта, и отец) не мог не слышать этого крика, крика невыносимой физической боли живого (если в аду кого-то можно назвать живым) существа, пронзительного и всепроникающего, от которого у Дэнни скривилось лицо, словно это ему нанесли удар ножом.
Внезапно этот затяжной вопль оборвался, и Лилипут снова встретился с глазами Шилдса. Его губы поджались, личико, и без того сморщенное, стало полосатым от миниатюрных бороздочек — Лилипут без сомнения испытывал мучительную боль, такую же боль, какую может испытывать нормальный человек. Какой-то легкий звук нарушил оцепенение Дэнни. Он глянул в ящик, и… мальчику чуть не стало плохо; на миг он решил, что потеряет сознание… Нет, Лилипут был жив! Об этом говорил взгляд его застывших зловещих желтых глаз. Он по-прежнему держался за стенку ящика, а под ним… лежала отрубленная столовым ножом маленькая ножка!!!
Часть вторая
ГОРОД
Глава шестнадцатая
Старое одноэтажное здание похоронного бюро Оруэлла, расположенное в юго-восточной части города, на Фелл-стрит, которая через полмили к югу переходит в Фелл-роуд, служит одновременно и окружным моргом. Серый безликий цвет как будто предупреждает, что в этом здании люди никогда не улыбаются, тут не до веселья. Картину довершают крыша, крытая некогда красной черепицей, темные окна, наводящие прохожего на грустные мысли, неухоженная лужайка перед парадным входом, пестрящая обертками от сигаретных пачек и фантиками от жевательной резинки. Здание имеет такой унылый вид, что человеку кажется, будто, попав внутрь, он если и не скончается тут на месте, то, по крайней мере, погрузится в летаргический сон. Самое безжизненное место в городе — в прямом и переносном смысле. Впрочем, и здесь теплится кое-какая жизнь.
В маленькой комнатке, выходящей непосредственно в выложенное зеленым кафелем (здесь вообще преобладает зеленый цвет) длинное, узкое помещение, стены которого являют собой ряды металлических дверей, напоминающих об автоматической камере хранения, за обшарпанным столиком сидит долговязый, костлявый мужчина. Ему далеко за сорок, и зовут его Бен Ламбино. Серые мутные глаза, острый подбородок, мохнатые брови, сходящиеся на переносице, тонкие бесцветные губы, мелкие неровные зубы, длинные немытые волосы некогда красивого каштанового цвета. При одном взгляде на Ламбино становится ясно, что этот человек пьет и что он, наверное,
— Зима уже скоро, — бормочет Бен. Неподвижная нижняя челюсть делает слова невнятными. — А ты все жужжишь!
Муха, словно услышав, что к ней обращаются, замирает, но через полминуты возобновляет свои тщетные попытки вырваться на волю. Ламбино снисходительно смотрит на нее своими осоловевшими глазами.
— Черт! Торчать здесь до самого утра! — На улице начинает темнеть. Скоро придется включать лампу. — Дело дрянь!
Бен заглядывает под стол, достает бутылку из-под виски и в очередной раз убеждается, что она пуста. Паршивая работа (а лучше что-нибудь имеется, Бен?)! Но ничего не поделаешь, хозяин Бена, мистер Клинг, предупредил его, что в любой момент могут подъехать шериф Лоулесс и доктор Лок. Сегодня утром привезли тело Хокинса. Бен не видел его. Сейчас труп находился в камере номер двадцать четыре. Нельзя сказать, чтобы Бен хорошо относился к Гэлу, скорее наоборот. Весной этого года Ламбино имел неприятный разговор с Хокинсом и просто чудом избежал административного взыскания в виде штрафа, который, несомненно, ударил бы его по карману. Естественно, Бен недолюбливал заместителя шерифа, но смерти ему конечно же не желал, как и любому другому. Но вот Хокинс мертв, и об этом уже судачит весь город.
Бен ничего не знал, когда к нему прибежала соседка Арделия Глоуз, немолодая вдова с широкими бедрами и большой обвислой грудью, красившая свои отнюдь не густые волосы (облезлые, как у плешивого кота) в невообразимый фиолетовый цвет и считавшая себя неотразимой (где твои поклонники, мисс Оруэлл?). Ламбино жил не очень далеко от похоронного бюро на Южной улице и иногда (когда был слишком пьян, чтобы вести машину) ходил на работу пешком, оставив дома свой дышавший на ладан древний «плимут», доставшийся еще от дяди, младшего брата отца. Дом Арделии стоял рядом, и, если ей не попадался под руку кто-нибудь другой, кому бы она могла срочно выложить свежую сплетню, она непременно забегала к Бену. Ламбино по собственному опыту знал, что лучше всего делать вид, будто слушаешь внимательно, не перечить и уж тем более не посылать ее подальше.
Однажды он на собственной шкуре убедился, что значит быть неосторожным. Арделия примчалась к нему, чтобы рассказать про дочку Томаса Бобана, которая якобы вчера сделала аборт в Манчестере, а Бен возьми да и брякни, что, мол, миссис Глоуз сует нос не в свои дела и что любая малолетняя дура вправе сделать аборт, коли не умеет правильно трахаться. Арделия так и застыла с разинутым ртом, словно вот-вот проглотит Ламбино со всеми потрохами, а потом так раскричалась, что просто удивительно, как это соседи не вызвали полицию, переполошившись, не убивают ли кого в доме Бена. У Бена потом целый день ужасно болела голова. С тех пор он предпочитал, следуя советам Карнеги, делать вид, что с интересом слушает (молча) собеседника (в данном случае Арделию Глоуз), поощряя его тем самым говорить о проблемах, которые его самого волнуют.
Этим утром она (после недолгого перерыва) в очередной раз навестила его. И пожалуй, впервые Бен слушал соседку во все уши. На этот раз она действительно принесла НОВОСТЬ, а не обычную ерунду: кто кому строит глазки, кто с кем переспал, кто что купил, кто куда ездил отдыхать и тому подобное. Бен Ламбино никак не мог выйти из запоя, поэтому недовольно поджал губы, увидев через окошечко в двери Арделию. Бен чувствовал себя неважно, и ему было совсем не до дурацких сплетен Арделии. Но делать вид, что он спит, было бесполезно — это значило только оттянуть время, когда соседка наконец исчезнет. Бен набрал воздуха в легкие, мысленно приказал себе не нервничать и впустил ее. Голова просто раскалывалась от мысли, что предстоит еще отправляться на работу в свое заведение, «наиприятнейшее» во всем Оруэлле, наваливалась такая вялость, что Бен, казалось, не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Но произошло невероятное — Глоуз заинтриговала его. Манера рассказывать осталась прежней — женщина то и дело брызгала слюной (к счастью, в Бена она не попадала: если в пылу разговора Арделия приближалась слишком близко, он тут же менял диспозицию), то частила, то вдруг замедляла речь, произнося слова чуть ли не по слогам, теребила свои жидкие фиолетовые волосы (и это называется волосы?), глаза ее то выпучивались, как у жабы, то вдруг сужались, превращаясь в узкие щелочки. Но ко всему этому Ламбино давно привык и обычно кивал время от времени головой в знак согласия, думая о своем. Но сегодня первые же слова соседки оторвали его от своих мыслей.