Ликвидатор
Шрифт:
Он отломил кусочек круассана и окунул его в кофе.
— Безотносительно к чему-то конкретному, предположим, тебе выпал тройной шанс?
— Отличный способ отослать меня в офис. — Джоселин посмотрела на него поверх краешка чашки. — Я бы купила замок в Италии и родила десятерых детей.
— Боже милостивый. Мне не приходило в голову, что у тебя может быть так развит материнский инстинкт. Предположим, папочка не захочет или, возможно, не будет способен на такой подвиг?
— Папочка не имеет значения.
— Ты веришь в искусственное осеменение?
— Я верю в то, что живу только один раз. Я хотела
— Теперь мне легче. Для самого первого Испания подойдет?
Впервые на его памяти Джоселин Кирби удивилась:
— Разве ты не самый убежденный холостяк в мире?
— Если ты имеешь в виду, что мне не хочется получать от общества лицензию на отцовство, то да. Но мне уже порядком надоел этот будильник. Если бы ты плюнула на свою работу, у нас было бы больше времени для себя.
Джоселин оглядела комнату.
— Ты что-то сказал об Испании.
— Я ухожу в отставку. Я думал, что могу подыскать какое-нибудь место, где солнце светит достаточно часто, а по-английски говорят только официанты. Я подумал, может, ты захочешь поехать вместе со мной.
Она закурила сигарету. Казалось, ей необходимо чем-то занять руки.
— Ты сказал об этом своим партнерам?
— Я сказал это тебе первой.
— Почему?
— Множество женщин могут сварить хорошую чашку кофе. Множество женщин делают хорошие коктейли. Ты — первая из всех, кого я знаю, у кого получается и то и другое.
Джоселин открыла входную дверь, принесла газеты и молоко, уселась в холле на кресло, скрестив ноги, и стала курить, углубившись в раздел деловой информации. Ей нравилось следить за акциями отца, смотреть, поднялись они в цене или упали. «Таким образом я узнаю, безопасно или нет зайти к нему в гости», — говорила она.
— На что мы будем жить? — спросила она.
— Справимся.
— Вот твоя газета. — Она перегнулась и поцеловала его в макушку. — Ты сводишь меня поужинать?
— Я думал пойти в «Вирасвами». В семь.
— В семь.
Входная дверь закрылась.
Уайлд побрился и принял душ. Он не мог не дивиться собственному приподнятому настроению. Наконец-то сделан первый шаг, чтобы отойти от Чарльза Вэйна, Роджера Майлдмэя и остальных сорока с лишком неясных фигур, которые оставили за собой смертельный след во имя мира, процветания и Западного альянса. А также и от Джона Балвера, и Питера Рэйвенспура, и Брайана Стерна. Но разумеется, лишь в профессиональном смысле. Теперь было необходимо встретиться с Кэннингом.
Он принялся читать «Таймс». Кэннинг сейчас делает то же самое и чертыхается, увидев просьбу Уайлда о встрече. Объявление Кэннинга находилось в самом низу страницы. «Для тех, кто нуждается. Грейт-Портленд-стрит». Уайлд сложил газету и оставил ее на столике.
Он надел бледно-голубую рубашку, вязаный черный галстук и серый костюм. Потом еще плащ; по всем приметам день обещал быть солнечным, но ветер дул холодный. На пути к Грейт-Портленд-стрит он прислонился к стенке вагона и стал думать о Джоселин, чувствуя себя при этом невероятно довольным. И по этой самой причине — виноватым. У убийц не должно быть ни причин, ни права испытывать счастье. Его проблема заключалась в том, что он чересчур быстро размяк, более того, размяк его мозг. Он больше не мог вызывать
Он спустился вниз к почте и подумал, что, если повезет, позже станет теплее. Ему пришлось напомнить себе, что он не верит в везение и никогда не верил. И только поэтому уцелел.
Он прошел к отделу доставки.
— Пакет для мистера Кардвелла, — сказал служащий. Он наклонился под стойку. — Печатная продукция. Книги, должно быть?
Уайлд расписался и сунул под мышку тяжелую посылку, упакованную в коричневую бумагу.
— Греческие. Моя работа переводить их, — ответил он и отправился к светофору ловить такси.
Расплатившись с таксистом на Кенсингтон-Черч-роуд, он прошел пешком остаток пути, держа посылку под мышкой. Он отпер входную дверь квартиры и положил посылку на кофейный столик. Запах талька Джоселин все еще витал в воздухе, и он широко распахнул окно; он не хотел, чтобы что-то напоминало о ней, когда он работает. Включил на стерео ноктюрн Шопена, закурил сигару и сел перед посылкой. Он подумал, что поздним утром лондонская квартира — самое очаровательное и самое пустынное место на свете. Затем развязал шпагат и развернул помятую картонную обертку. Внутри находилось шесть книг исключительно скучного вида, каждая из которых была предположительно написана на греческом. Он подумал, что греческий — это язык, который следовало бы выучить; буквы интриговали его. Однако книг было шесть вместо трех; ему показалось, что определенно похолодало.
Каждую книгу обхватывала широкая резинка. Уайлд снял одну, открыл книгу и вытащил сто пятифунтовых купюр из выемки, оттуда, где середина страниц была аккуратно вырезана. Купюры были тоже перехвачены резинкой. Он сделал то же самое с остальными книгами и выложил перед собой шесть пачек. Он не стал пересчитывать деньги. Его гонорар составлял тысячу пятьсот фунтов в качестве аванса и тысячу пятьсот фунтов по завершении работы, и Кэннинг никогда не ошибался. Поэтому он с отвращением рассматривал лежавшие перед ним три тысячи. То, что у Кэннинга через день после его возвращения появилось новое задание, само по себе предполагало наличие некоей чрезвычайной ситуации, а он пребывал в настроении, совсем не подходящем для чрезвычайных ситуаций. Он вздохнул и аккуратно подбросил первую пачку так, чтобы каждая купюра падала ему на руку. В четвертой пачке был листок бумаги, соединенный каплей клея с шестьдесят третьей купюрой. «Я увижу твою машину сегодня в шесть вечера», — гласил отпечатанный на машинке текст.
Уайлд чиркнул спичкой и стал смотреть, как записка становится коричневой, а потом сворачивается, превращаясь в ничто. Он подумал, что желание Кэннинга встретиться с ним, впервые за три года, именно в тот день, когда он сам впервые в жизни захотел с ним повидаться, было уж слишком большим совпадением. Но не таким, в котором он мог разобраться до наступления шести вечера. Он не видел никаких причин менять свои планы, а потому взял листок бумаги, написал короткое письмо и, свернув, положил в длинный конверт, затем засунул одну пачку пятифунтовых купюр в задний карман брюк, по одной в брючные карманы и по одной — в карманы пиджака. Шестую пачку он вскрыл и положил двадцать купюр в бумажник вместе с конвертом, оставив остальные восемьдесят в нагрудном кармане.