Лики времени

Уварова Людмила Захаровна

Все веселило их: обломок кирпича, ни с того ни с сего упавший с печки и насмерть перепугавший кошку, поросенок, хрюкавший в хлеве и вдруг временами взвизгивавший словно опереточная дива, соседский парнишка, заглянувший на минутку к ним в избу, долго «евший» их глазами и потом спросивший, совестясь, глядя в пол: «А правда, в Москве люди на крыше живут?»

Днем они тепло одевались, шли на улицу, как бы вплывая в бледную, чахлую пасмурность зимнего дня. Снег хрустел под валенками, мороз румянил щеки, ресницы заснеживались, тяжелели…

Давно

это было, так давно, что трудно даже представить себе подчас, он ли это был тогда, очень худой, лохматый, в полушубке с плеча тестя, в огромных разношенных валенках, на голове вытертый треух? Или то был кто-то другой, уже давно исчезнувший с лица земли…

Глядя в окно на улицу, которая уже успела проснуться и привычно зашуметь, он подумал о том, что есть единственное самое верное для него решение: им надлежит быть вместе, ему и Клаве. Хватит таиться от всех, встречаться урывками, хватит расставаться и тосковать, ожидать новую встречу и опять, расставшись, не находить себе места…

Все утро, пока он умывался, брился, выходил с Рыжиком, пил чай на кухне, он не переставал удивляться и корить себя: как же ему раньше не приходила в голову эта мысль, такая простая, такая доступная, единственно необходимая для них обоих?

Конечно же, не миновать всяких осложнений, сюда, естественно, Клава не переедет, да и он сам не хотел бы сталкивать ее с Аллой, но у Клавы чересчур маленькая комнатка, вряд ли он сумеет поместиться там со своим архивом, с книгами, рукописями своими и чужими, на которые должен дать отзыв, но к чему об этом сейчас думать? В конце концов можно снять квартиру, можно построить квартиру в кооперативе, он достаточно зарабатывает, осилит этот расход, тогда надо будет оставить Игорю с Аллой эту квартиру и, разумеется, продолжать помогать им материально, как помогал все годы, ведь оба они любят жить широко, ни в чем себе не отказывая, недаром Алла как-то проговорилась, что их требования далеко обгоняют реальные возможности…

Прежде чем уйти из дома, Сергей Витальевич записал на обратной стороне календарного листка: «Поговорить с К. С.» И два раза подчеркнул слово «поговорить».

Он сидел на кровати, возле дверей, опустив голову, читал «Огонек».

Ресницы опущены, скулы отливают седоватой, неопрятной с вида щетиной, знакомый затылок зарос редкими волосами.

По этому когда-то много раз виденному затылку с неглубокой впадиной Клавдия Сергеевна узнала его. Он поднял глаза, увидел ее и тоже, конечно, узнал.

— Клава, — произнес растерянно. — Неужели ты?

— Вроде бы я, — ответила она.

Он отбросил «Огонек» в сторону. И это был характерный для него жест, в котором явственно отразилась сущность его натуры, не привыкшей считаться с кем-либо, небрежной ко всему и ко всем, кроме него самого.

— Ты что, работаешь здесь?

— Как видишь.

— Признаться, не ожидал увидеть тебя…

Бледные губы его едва тронула улыбка, глаза ввалились, щеки втянуты, уши казались очень белыми,

как бы вырезанными из картона. Он был, она поняла сразу, тяжело болен.

Вошла Милочка Новокашина, взметнула длиннющие ресницы, улыбнулась не очень ликующе и не очень холодно.

— Новенький? Как фамилия?

— Хмелевский Юрий Васильевич.

Милочка кивнула красиво причесанной головой.

— Понятно. Готовьтесь, Юрий Васильевич, сейчас будет обход врачей, потом ваш лечащий врач проведет с вами беседу и запишет ваши данные…

Лечащий врач был Алексей Алексеевич Чириков, пожалуй, самый молодой доктор отделения, а возможно, и всей больницы. Работал он в отделении уже четвертый год и, как считал профессор Соловьев, в будущем должен стать безусловной звездой отечественной гематологии.

Позднее Клавдия Сергеевна спросила его:

— Что скажете? Как Хмелевский?

— Хмелевский? На мой взгляд, дела его неважнецкие.

Алексей Алексеевич глянул на нее узко прорезанными, черными, походившими на арбузные семечки глазами.

— Это ваш родственник или знакомый?

Она замялась.

— Скорее знакомый…

— Пока ничем не могу порадовать, поглядим, как пойдут дела дальше…

— Хорошо, — сказала Клавдия Сергеевна, проводив глазами его долговязую фигуру в чересчур коротком для него, не очень тщательно выглаженном халате.

Сергей Витальевич встретил ее внизу, около газетного киоска.

— Наконец-то! А то я уже начала волноваться…

Она обернулась, не слышит ли кто-либо ее слова.

— Правда, ждала меня? — спросил он.

Она кивнула:

— Очень ждала. Все хорошо, надеюсь? Почему не написал ни строчки?

— Я же забыл записать твой адрес. Ну, не чудак?

— И я тоже чудачка, забыла дать тебе свой адрес.

— Слушай, — сказал он. — Надо бы поговорить с тобой о многом.

— И мне тоже надо бы, — сказала Клавдия Сергеевна.

— Я пришел только из-за тебя, сегодня не хотел приходить.

— Спасибо.

Пожилая киоскерша окликнула Клавдию Сергеевну:

— Берете «Правду»?

— Да, беру и еще «За рубежом», пожалуйста.

— Ты когда кончаешь дежурство сегодня? — спросил Сергей Витальевич.

— Как обычно, в три.

— Я приеду ровно в три, — сказал он.

— Постой, — остановила она его. — Не уходи. Посмотри сперва одного больного, ладно?

Он не стал спрашивать, какого именно больного, сказал просто:

— Хорошо. Когда?

— Хотя бы сейчас.

— Тогда пошли.

Возле дверей десятой палаты Клавдия Сергеевна сказала:

— Сюда, он здесь…

Сергей Витальевич вошел вслед за нею, увидел очень худого, изможденного человека на кровати около окна, от худобы глаза его казались неправдоподобно большими.

Первом делом Клавдия Сергеевна отдала ему «Правду» и «За рубежом». Он сунул их в тумбочку, вопросительно посмотрел на Сергея Витальевича.

— Это профессор Соловьев, — сказала Клавдия Сергеевна. — Сейчас он тебя посмотрит…